Читать книгу В маленьком сибирском городке. 1930 год: Восстание против коммунизма на Алтае и голодный бунт в Барнауле - Валерий Васильевич Собольников, Валерий Васильевич Скляров, Валерий Васильевич Стогний, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

К 1929 г. темпы вложений в индустриальные проекты были увеличены. И это еще сильнее обострило ситуацию с продовольствием – рабочих все чаще становится нечем кормить. В ответ Политбюро продолжило курс на разгром частной торговли и силовое изъятие хлеба у крестьян. Однако, в кампанию 1928/29 гг. зерна советским режимом было мобилизовано вновь меньше прошлогоднего – 10,8 млн тонн (а продовольственного зерна – меньше на 20%).

Весной 1929 г. в «Докладной записке информотдела ОГПУ о продовольственном положении сельских местностей СССР» впервые зафиксированы массовые сообщения о голоде (включая голодное опухание и случаи голодной смерти) в сельской местности – на Северо-Западе, Западе и Центре России, на юге Украины, на Дальнем Востоке и в Забайкалье [66. с.875—881].

Выход виделся в распространении в стране карточной системы.

4.1 Карточная система. Считается, что хлебные карточки (на право покупки какого-то количества хлеба по госцене) и разные их суррогаты стихийно начали массово вводиться местными властями на местах к лету 1928 г. Фактически, этот процесс мог возникнуть и значительно раньше – в Барнауле, например, власти начали вести подсчет населения, получающего нерыночное снабжение, уже с 1926 г.

При этом нужно понимать, что советские продовольственные карточки – это не наказание. Это привилегия, льгота – доступная далеко не всем. По примерным подсчетам специалистов, карточки получали поначалу лишь около 10—15% населения СССР. Любые карточки (в мемуарной литературе тех лет упоминаются такие их виды, как хлебно-продуктовые, индустриальные, ударные, карточка в столовую, дополнительного снабжения) означали, что только этот человек мог купить по госцене (существенно более низкой, чем рыночная) дефицитный товар, как правило, в строго определенном месте в данном городе. Карточки ограничивали объем покупки, а иногда – количество покупок. Как правило, в них указывалась месячная норма покупки (на хлеб – дневная норма). Часто в карточках – «заборных книжках» с разноцветными (по крайней мере, в тогдашнем Барнауле) талонами, которые чаще всего выдавались на предприятии, был необходим регулярно обновляемый (иногда – еженедельно) штамп этой конторы, свидетельствующий о том, что этот человек не уволен и выходит на работу [17, с.45]. В итоге карточки (их формальная отмена относится к 1935 г.) позволяли властям не только нормировать продажи, но и вести контроль за населением и учет его покупок.

Даже в период их стихийного появления, карточки затрагивали почти исключительно города (и прежде всего «значимую» для режима часть городского населения).

В первые годы карточной системы процент горожан, обеспеченных карточным снабжением, мог доходить до 30—50%. Где-то на таком уровне документы фиксируют и количество «тарифицированного»17 (выражаясь языком советских газет) населения в примерно 80-тысячном тогда Барнауле. Так, в 1926/27 годах количество таких людей составляло 11.800 человек, в 1927/28 – 12.579 человек [38, л.40]. Таким образом, при средней «семейности», оцениваемой властями Барокруга в 3 человека) карточками было обеспечено в Барнауле в первые годы их введения порядка 36—38 тыс. человек.

На селе, где жило почти 80% населения страны, снабжение продуктами и промтоварами по «государственным» ценам, коснулось лишь небольших групп – районного и сельского начальства (в особенности выделялись созданные в начале 30-х политотделы совхозов и МТС), «агентов города» – прежде всего, живущий в сельской местности персонал железнодорожного и водного транспорта (в Барнаульском округе таких «сельских» транспортников было, включая семьи, около 5,5 тыс. человек – менее 1% населения округа). Получали их и работники немногочисленных тогда совхозов – документы, правда, показывают, что шло оно крайне неритмично [71, с.800].

В итоге 14 февраля 1929 г. Политбюро утвердило постановление, вводящее не позднее 1 марта всеобщие карточки на хлеб на всей территории СССР [13, с.66]. По всей потребляющей полосе России, Закавказья, Белоруссии и Украины хлеб населению должен был отпускаться по специальным заборным книжкам. Книжки получало только трудовое население городов. В СССР было введено 4 зоны продовольственного снабжения, ставшие на много лет основой для нескольких сортов «качества жизни»:

– Москва и Ленинград.

– Наиболее значимые «промышленные города».

– Неиндустриальные города.

– Сельская местность.

Постановлением был установлен предельный размер хлебного пайка. Так, в промышленных городах и фабрично-заводских поселках для рабочих и служащих заводов он составлял 600 граммов печеного хлеба в день; для членов семей рабочих, служащих и их семей, безработных и прочих трудящихся – 300 граммов (в обоих столицах эти нормы были установлены в полтора раза выше – при том, что и качество хлеба там было существенно выше).

Понимание факта того, что население СССР разделено режимом на несколько «сортов», было широко распространено в народе. Своего рода символическим фактом этого можно считать инцидент на Харьковском паровозостроительном заводе (июнь 1929 г.). Когда советские начальники предложили рабочим этого одного из крупнейших в СССР промпредприятий организовать соревнование с московскими рабочими, в ответ, по данным ИНФО ОГПУ, они услышали: «Вызова принимать не надо, так как московские рабочие получают белый хлеб, а мы черный» [71, с.102]. То же самое могло сказать про себя и большинство населения советской России.

Жители СССР того времени, рассортированные режимом в сложные иерархии доступа к материальным благам, фактически были равны. Это была сложно устроенная иерархическая система, но воистину – лишь тотальной бедности. Однако, чем меньше были различия, тем больше советский человек цеплялся за данные ему властью привилегии, пусть даже часто иллюзорные. «В его сознании лишний кусок хлеба и мяса, доступ в специальный распределитель (пусть даже его ассортимент мало чем отличался от других), лишний метр жилой площади, дополнительный рубль в зарплате могли восприниматься как существенные различия и преимущества. Тем более, если об этом каждый день твердила официальная пропаганда. Обладание лишним куском хлеба и лишней парой штанов в обществе бедняков могло иметь не меньшее значение в сознании людей, чем обладание лишней машиной или домом в обществе состоятельных людей» [13, с.126].

После введения всеобщих карточек на хлеб количество групп населения с разными нормами выдачи по карточкам росло – однако, введение таких групп и норм для них первоначально было прерогативой местных властей.

Свободная продажа хлеба без карточек приезжим в городах сохранялась, но только из того, что оставалось после обеспечения получателей пайков, и по повышенной (чаще всего – двойной) цене.

В реальности «гениально организованный голод» в СССР не получился – введение карточек на хлеб затянулось до середины 1929 г. и выдержать универсальные нормы выдачи слабому советскому аппарату не удалось. Реальные нормы продажи дешевого «карточного» хлеба по регионам сильно различались.

При этом общая ситуация с продовольствием продолжала ухудшаться. Из-за неурожая сахарной свеклы и крупяных культур в 1929 г. возникли перебои с этими продуктами. А недостаток фуража (овса), в обстановке массового террора, конфискаций и хаоса «коллективизации», привел к повсеместному массовому забою скота и последующим на десятилетия перебоям с мясом.

Во второй половине 1929 года в регионах стали стихийно массово вводиться местные карточки на проблемные продукты – масло, мясо, крупы, сахар (с запозданием, в июле 1930 г. Политбюро ввело во всем СССР карточную систему на мясо).

В Барнаульском округе с осени 1929 г. власти перешли к сложному ежемесячному определению норм отпуска продуктов питания и товаров – получаемых по заборным книжкам горожанами и по сдаточным квитанциям (Союзхлеба и Масложирсиндиката) – приезжающими в Барнаул крестьянами. Нормы определялись на специальном ежемесячном совещании при Барокрторготделе (однако, фактически выдержать их удавалось далеко не всегда).

Страдающие от нехватки еще недавно доступных продуктов жители Барнаула хитрили, всячески старалось обойти эти препоны (например, пытаясь получить по одной заборной книжке сразу в нескольких торговых сетях больше нормы дешевых продуктов по госценам). Об этом свидетельствует принятое на сентябрьском совещании требование: «ЦРК, Акорт, Новсибтпо и ДТК при отпуске товаров, отпуск которых нормируется, производят обязательную запись в заборной книжке, с тем, чтобы потребитель получивший свою норму в одной организации не мог получить вторично за это же время в другой организации» [51, л.69].

Хаоса добавляло то, что карточки (заборные книжки) в реальности выдавались совершенно беспорядочно. Об этом свидетельствует совсекретная Справка ИНФО ОГПУ о недочетах в работе кооперации промрайонов и городов Союза (январь – июнь 1930 г.). Слабый советский аппарат традиционно не мог справиться с новыми для него сложными задачами: «Неналаженность учета потребителей, что обуславливает в одних районах значительный перерасход продуктов, а в других – резкий недохват основных продуктов; несвоевременная доставка продуктов в магазины и плохая организация распределения, в результате чего очереди у магазинов носят хронический характер; массовая порча продуктов и продажа недоброкачественных продуктов; безынициативность и нераспорядительность в организации заготовок и в использовании местных ресурсов; факты вопиющей бесхозяйственности в организации пригородных хозяйств; неналаженность общественного питания и т. д. – все эти ненормальности, в той или иной мере, характерны для кооперативных организаций большинства промрайонов и городов» [71, с.393].

Учет карточек был крайне запутан, они часто выдавались без расписок, при уходе с работы не отбирались у работника. «Хранение заборных книжек, карточек и дополнительных талонов поставлено настолько плохо, что каждый желающий может их достать,» – отмечает ОГПУ, ссылаясь на то, что 8 июня был задержан безработный, у которого обнаружено 39 хлебных карточек.

Хуже всего приходилось приехавшим в город крестьянам с их жалкими квитанциями, свидетельствующими о том, что власти забрали у них продукты их труда (оцененные при этом, по данным Конъюнктурного бюро Барокрплана, часто в размере лишь около 10% от реальных цен свободного рынка). Получить что-то за эти «долговые рубли» – лишь десятую часть стоимости изъятого у них хлеба и молока – было крайне непросто. Так, в сентябре 1929 г. таким приехавшим в Барнаул сельским хлебосдатчикам было решено не продавать сахар, хлеб и мясо. При этом единовременно получить хоть какой-то товар они могли лишь на пятую часть того долга, который признавало за собой перед ними государство [51, л.70].

4.2 Госторговля: «будет только хуже». На это накладывалось то, что после разгрома частника маленькая и слабая сеть гос/коопторговли не справлялась – продукты завозились туда с огромными задержками, разворовывались в пути, пропадали от недостатков при хранении и т. п. Неистребимый запах портящихся продуктов на десятилетия стал своего рода визитной карточкой большинства советских продовольственных магазинов. Сводки ОГПУ переполнены подобными примерами – в основном массовой порче подвергалась мясо и рыба, овощи, молочная продукция [71, с.396—398].

Даже спустя несколько лет после разгрома большей части частной торговли, в 1930 г., эти магазинные сети в Барнауле по-прежнему оценивались как совершенно недостаточные. «Есть ли в наших барнаульских условиях необходимость строительства магазинов и приспособления существующих к требованиям рабочего? Ведь торговали же целые годы в тех помещениях, которые главным образом остались от частников?» – задается вопросом «Красный Алтай» [4, 1930, 22 января]. Местный официоз приходит к выводу о том, что многие старые магазины в Барнауле убоги18 и в городе нужно много новых. Однако, кроме маниловских планов собрать с людей деньги и создать потом еще один фонд для строительства новых магазинов, решения проблемы не предлагается.

Характерной чертой советской торговли (помимо очередей, обсчета/обвеса/пересортицы) стала ее предельная бесхозяйственность. Нельзя сказать, что такие подходы не были присущи в России и частным торговцам (когда они еще были) – эта сфера всегда отличалась высоким уровнем мелкого мошенничества. Однако, в те времена конкуренция и надзор стоявшего в стороне от торговли государства ограничивали аппетиты торговых мошенников, заставляли их искать «креативные» схемы. Так, в 1926 г., уже в финале существования частной торговли, у барнаульских торговцев Плисковского и Тумановой милиция изъяла пакеты для завертывания покупок, во дно которых был аккуратно вклеен слой смешанного с клейстером песка [4, 1926, 24 февраля]. Подобные мошеннические таланты (хотя и в более простом исполнении) вскоре оказались массово востребованы десятилетиями уже в советской торговле и пышно расцвели в ней.

На фоне тотального дефицита востребованных у населения товаров, госторговля закупала странные товары, не пользующиеся спросом, омертвляя на многие сезоны невеликие оборотные средства. Это показала проведенная в начале 1930 г. проверка крупнейшей торговой сети ЦРК в Барнауле. Проверка выявила, что на складах ЦРК зависло закупленного на 700 тыс. рублей не востребованного потребителем «готового платья» (из-за этого ЦРК находился в предбанкротном состоянии) – меха и меховые изделия, галантерейные товары (расчески, пуговицы и пр.), чулки [4, 1930, 5 марта].

Заинтересованные лишь в «самоснабжении» (так в те годы называли махинации с дефицитными товарами по госценам) совторговцы массово гноили товар, равнодушно глядя на миллионы голодающих соотечественников. Масштаб этой проблемы был описан в отчете по итогам массовой проверки гос/кооп магазинов Барнаула уже в феврале 1930 г. Внезапной проверке («налете») 176 контролеров тогда подверглись 56 магазинов сетей ЦРК, Акорт и Новсибтпо. В условиях уже неотвратимо надвигавшегося тогда на алтайскую столицу голодного кризиса, в мае вылившегося в массовый уличный бунт горожан, проверка выявила картину объемного уничтожения продуктов в торговле.

«В магазине №2 ЦРК комиссией обнаружены в продаже совершенно негодные к употреблению мандарины и перловая крупа. Крупа находилась открытой, в ней масса крысиного помета.

В магазине №6 ЦРК соль и сахар хранятся вместе на сыром полу. Через худую крышу в запас магазина наносится снег и портит товары.

В магазине №19 комиссия нашла лук, сложенный в мешках на голую землю. Гнилые огурцы хранятся вместе с хорошими. Свежая рыба сложена вместе с соленой и покрыта грязным, кровавым покрывалом от мяса. Вместе с хлебом – грязные тряпки и солома.

В маг. №20 ЦРК из-за плохого хранения целую бочку испорченных помидоров вывезли на отвал.

В маг. №29 хранение товаров самое антисанитарное. Под прилавком найдено много булок хлеба, изъеденных крысами. Много испорченных конфект. Кругом пыль и грязь…

В магазинах Акорта и Новсибтпо также обнаружены факты безответственного отношения к хранению продуктов» [4, 1930, 2 марта].

Большой резонанс в Барнауле имел скандал, когда сотрудники ЦРК (рыбной лавки на базаре) испортили сданные туда рыбаками 4 июня 1930 г. 160 кг обской стерляди. Несколько дней ЦРК отказывался передать рыбу столовым, а когда, наконец, согласился, выяснилось, что она полностью протухла и «была выброшена в яму, как совершенно непригодная к употреблению» [4, 1930, 18 июня]. А в августе разразился скандал с магазином №98 Акорт – в подвале комиссия там обнаружили 300 пудов мяса, которое заведующий «никому не выдавал, в результате все мясо протухло и начинает гнить» [4, 1930, 2 августа].

И контролеры, и возмущенные поведение торговцев простые люди тогда еще не понимали – все, что они увидели за прилавком и в подсобках, это не сбой, это норма поведения для того типа торговли/распределения, которое было создано в стране.

«За эти годы Россия стала сплошь преступной страной, – делал печальный вывод П. Сорокин. – Трудно найти, особенно в местах, охваченных голодом, такого человека, который так или иначе не был бы повинен в том или ином продовольственном преступлении: в мелкой или крупной краже, в мелком или крупном обмане и мошенничестве с пайками, карточками и т.п.» [258, с.273].

Поскольку гос./кооп. магазины не справлялись с потоком покупателей, выдача по карточкам могла частично переноситься на предприятия (то же самое касалось выдачи промтоваров по особым квазикарточкам – талонам и ордерам). Для этого на предприятиях были задействованы специальные структуры.

Помимо общегосударственной карточной системы, предприятия могли выдавать/продавать своим работникам какие-нибудь дефицитные промтовары или продукты «от себя». Часто это могла быть их собственная бракованная или низкосортная продукция – однако даже она, полученная в виде «премиального» бонуса к зарплате (либо с вычетом из нее – но по предельно низкой «госцене») – пользовалась большим спросом. Такую ситуацию описывает Борис Сущенко, устроившийся в ноябре 1931 г. на работу кочегара на Барнаульскую мельницу.

«Подкатчик угля получает жалованье 38 руб (!) плюс бусу19 мучного 10 пудов, который продает по 3—4 рубля пуд. Таким образом из рабочих создаются спекулянты! А кочегар говорят получает 4 цнт. т.е. 24 пуда. Вот буду спекулировать! Эх!» – пишет он в дневнике [6, 1931, 26 ноября]. Нарочито-бодряческий тон молодого человека о «спекуляции» не должен обманывать – газеты тогда пестрели явно знакомыми ему случаями о задержаниях на базарах людей, продававших там что-то, полученное от предприятия либо по карточкам. В концлагерь за это обычно не отправляли, но заработать открепление от карточного снабжения и клеймо «спекулянта», на годы препятствующее карьере и разным соцльготам, было очень просто.

Тем не менее, дважды полученные им выдачи (по 200 кг мучной пыли) оборотистый сын бывшего барнаульского торговца продал (предусмотрительно – через родственников) за 60 и за 74 рубля, а всего эта негоция позволила ему увеличить свой месячный доход до 175 рублей (втрое выше средней зарплаты рабочего в Барнауле).

Также юноша упоминает о выдаче ему мельницей «мануфактуры по 6 м. цена сатин 3.50 бельевое на простыни 5 руб за метр. В общем цены чисто божеские отнюдь не „спекулятивные“!» [6, 1932, 17 января].

Подобные ситуации были характерны для предприятий по всему СССР – голодные рабочие пытались «монетизировать» любые, иногда весьма экзотические бонусы. «В некоторых случаях рабочие пополняют свой бюджет за счет продажи получаемых талонов на топливо, абонементов в театры и т.д.» – отмечало ИНФО ОГПУ в «Докладной записке по вопросам зарплаты на госпредприятиях за январь-август 1930 г.» [71, с.495].

Действовали и крупные распределительные центры (частично работавшие и как сети открытых для всех магазинов). В Барнауле крупнейшая сеть закрытых распределителей действовала при ЦРК, структуры под таким названием действовали тогда также во многих других крупных городах (впоследствии их заменили «Отделы рабочего снабжения», ОРСы).

Система продажи товаров в кооперативной торговле, где для членов кооператива действовали именные членские «заборные книжки» (фактически тоже своего рода локальные карточки, со временем объединившиеся с ними), была довольно сложной. Если товара было достаточно, кооперативы могли продавать его свободно. При недостатке товара (а недостаток был практически повсеместен) вводились ограничения. Прежде всего, ограничивался максимальный размер свободной покупки (например, 1 кг черного хлеба в одни руки). Более жесткой ограничительной мерой являлось возможность покупки товара только членами кооператива (иногда продажа для членов кооператива сочеталась со «свободной» продажей – но «свободные» нормы отпуска были ниже, а цены – выше).

Так, Борис Сущенко в своем дневнике (октябрь 1931 г.) описывает случай массовой продажи пайщикам ЦРК Барнаула керосина: «Где то на станции ж/д прямо из цистерн выдает ЦРК керосин по 20 литров на пайщика. По всему городу вонь керосинная – тащат ведрами и бутылями – запасается народишка!» [6, 1921, 6 октября].

Не стоит также слишком серьезно воспринимать все эти слова – «кооператив», «правление», «пайщики» и т. п. По факту власть распоряжалась кооперативными торговыми структурами, их сотрудниками, ресурсами и собственностью столь же свободно, как и тем, что находилось в секторе госторговли.

Например, на наседании президиума Барнаульского окрисполкома 29 июля 1930 г.20 у барнаульского ЦРК изъяли несколько вагонов муки для передачи ее в систему сельских лавок. «Учитывая тяжелое продовольственное положение колхозов и батрацко-бедняцкого населения округа позаимствовать у Барнаульского ЦРК из фондов на рабочее снабжение 10.000 пудов муки. Обязать правление ЦРК обеспечить отгрузку муки» [26, л.7].

Мирных барнаульских советских торговцев в любой момент могли «мобилизовать» и заставить, например, не продавать пролетариям селедку, а отправить помогать местным чекистам в выселении объявленных кулаками алтайских крестьян – причем, оплачивалось все это из кассы торговой сети.

Так, 2 апреля 1930 г. председатель Барокрисполкома Григорий Барышков направил управляющему барнаульским отделением торгсети Акорт с пометкой «Совершенно секретно. Только лично» следующее послание: «В ОИК поступили сведения, что ряд руководителей государственных, торговых учреждений и предприятий отказываются в принятии расходов по командировкам, связанным с проведением кампании по выселению кулака как класса, произведенных лицами, мобилизованными и переданными в распоряжение Окротдела ОГПУ. …Суточные деньги этим лицам выплачиваются из расчета… не менее 2 р. 50 копеек…» [46. л.91].

По рассказу Бориса Сущенко, центральный склад ЦРК в Барнауле, где он работал, распределял поступившие туда товары (по госценам) по следующей иерархии – и члены кооператива в ней стояли не на первом месте. Сначала товарами обеспечивались два специальных распределителя – для ответработников и для сотрудников Органов. И лишь затем товары шли в закрытые распределителя для рабочих – членов кооператива. Оставшиеся товары могли направляться в обычную торговую сеть ЦРК (но таких товаров практически никогда не оставалось).

4.3 Катастрофа со скотом. К концу 1929 – началу 1930 гг. положение в стране продолжало ухудшаться (особенно с хлебом, мясом и жирами). Куда делось мясо? По данным секретной правительственной сводки на февраль 1930 г. государственная статистика оценивала вызванное массовым изъятием зерна у крестьян сокращение стада (всего лишь с осени 1929 г.) в доминировавшем на тот момент индивидуальном секторе: по лошадям – на 2,5%, по КРС – на 17,6%, по свиньям – на 24,7%, по овцам и козам – на 26,3% [19, л.33].

Коллективизированных лошадей кормят запаренной соломой. Артель «Звезда Алтая», Бийский округ [266, 1930, №9, с.15].

Власти в Сибири вполне сознавали и эти результаты и их связь с проводимой политикой. «В округах Сибири за последнее время наблюдается массовое истребление крупного рогатого скота и свиней, вызываемое соображением нехозяйственного порядка и угрожающее состоянию и развитию животноводства», – так стыдливо начинается посвященное этому вопросу постановление Сибкрайисполкома (№8 от 7.1.1930)21, фактически признающее собственную ответственность за возникший кризис. О цифрах потерь скота в Сибири в это время говорилось в отчете члена Запсибкрайкома ВКП (б) М. Т. Зуева на партконференции в Барнауле в июне 1931 г. По его данным, в 1930 г. поголовье крупного рогатого скота в крае уменьшилось с 5867 тыс. до 3396 тыс., количество лошадей снизилось с 3522 тыс. до 2691 тыс., овец – с 11.064 тыс. до 6448 тыс. [73, с. 61].

В итоге посевная кампания 1930 г. в Советской России проводилась с массовым использованием коров (вместо лошадей). Данных об этом на Алтае нет, однако в целом эти факты власти в СССР не замалчивали, видимо, не осознавая их чудовищности22.

Отобранные у крестьян коровы на колхозном дворе (коммуна «Красный партизан», с. Карасево) [266, 1930, №4, с.26].

Положение усугубляла всеобщая бесхозяйственность, вороватость и низкая компетентность всего советского аппарата власти. Обобщественный скот (и прежде всего лошади) на Алтае массово гибли от бескормицы и болезней.

Вот как описывал эту ситуацию (на конец марта 1930 г.) на совещании в Барокружкоме ВКП (б) секретарь Алейского райкома (положение в районе было признано типичным):

«Положение со скотом в районе, в особенности с лошадьми, чрезвычайно скверное. Имеется масса случаев падежа скота. Были дни, когда до 50 голов скота погибали от голода и ящура. Если не будут приняты решительные меры к заброске в район фуража, мы будем вынуждены свести на-нет молочный скот и передать фураж тяговой силе. В районе начали вскрывать все крыши, организуя массовый поход на проведение этого мероприятия,» – излагает доклад партчиновника «Красный Алтай в передовице «Положение угрожающее. Надо использовать все кормовые запасы, вплоть до соломенных крыш» [4, 1930, 26 марта].

Однако, кроме репрессий и новых бессмысленных и неисполнимых приказов (прекратить резать скот и т.п.) вожди Сибкрая и Алтая не могли предложить ничего – ни попавшему под их власть народу, ни своему аппарату управления.

Впоследствии именно это катастрофическое сокращение стада оценивалось советскими правительственными экспертами как тот переломный момент, который затем на несколько десятилетий оставил страну без достаточного количества белковых продуктов. Такая оценка была дана четверть века спустя – в сов. секретном докладе 1955 г. ЦСУ СССР, Института экономики АН СССР и Института питания Академии меднаук СССР предсовмина СССР Николаю Булганину об уровне потребления основных продовольственных и промышленных товаров в СССР на душу населения.

«Неблагополучное положение с потреблением продуктов животноводства объясняется тем, что по ряду продуктов питания производство на душу населения еще не достигло уровня 1928 года. В 1954 году производство мяса и сала находилось почти на уровне 1928 года, а производство молока ниже 1928 года на 5 процентов. Обеспеченность населения продуктивным скотом на 1 января 1954 года была ниже, чем на 1 января 1928 года. На 1 января 1928 года в расчете на 100 душ населения СССР было крупного рогатого скота 40 голов, в том числе коров – 20 голов, овец и коз – 71 голова, свиней – 15 голов, а на 1 января 1954 года было крупного рогатого скота – 28 голов, в том числе коров – 13 голов, овец и коз – 59 голов и свиней – 17 голов,» – так оценивает доклад последствия катастрофы в животноводстве рубежа 1929—1930 г. [68].

4.4 Развал рынка продолжается – голод на пороге. Вскоре после введения выдача пайков стала запаздывать, а нормы выдачи по-тихому снижались, отмечало Экономическое управление ОГПУ. В ряде регионов с пайкового снабжения были сняты рабочие предприятий, связанных с сельским хозяйством [13, с.69]. С октября 1929 г. были введены нормы снабжения столиц, а, забегая вперед, с лета 1930 г. – Кузбасса – уже не только хлебом, но всеми основными продуктами. А к началу 1931 г., в ситуации угрозы массового голода, руководство СССР установило нормы снабжения для всех городов страны.

Тем временем по всей стране цены на свободном рынке, все более становившимся «черным рынком», продолжали расти, причем рост был обеспечен почти исключительно лишь продуктами питания. «Индекс розничных цен указывает на подорожание как сельхозпродуктов, так и промышленных товаров,» – утверждали в мае 1930 г. алтайские экономисты. Однако, в Барнауле, по состоянию на 1 мая 1930 г. цены на сельхозпродукты выросли втрое (к ценам годичной давности). При этом цены на промтовары тоже показали рост – но лишь на скромные 9,6% [27, л.30].

Особо критическим положение с ценами стало в апреле 1930 г. – они практически вышли из-под контроля. Только за апрель цены на сельхозпродукты в Барнаульском округе поднялись на 27,2%. Рост цен на промтовары составил 4,8%. Так, например хлебные товары подорожали за месяц на 24%, овощные – на 33,9%, мясные – на 31,2%, молочные – на 13,2%. Падение цен (на 18%) показал только сахар.

Символической точкой окончания старых, рыночных времен стало переименование в это время Наркомата торговли в Наркомат снабжения.

Однако, худшее еще было впереди…

4.5 Смерть рынка. В 1930 г. также прошла новая волна репрессий и запретов против частной торговли, в итоге ее объем (в целом по стране) в розничном товарообороте сократился до 5,6% (а в 1931 г. она была полностью запрещена).

Примерно на такие же параметры удушения частной торговли первоначально ориентировались и гражданские власти Барнаульского округа. Окрисполком, обсуждая в ноябре 1929 г. планы на следующий год, констатировал необходимость «дальнейшего сокращения частной торговли» с доведением «удельного веса частника до 5,1%" (с оборотом в 4.05 млн руб.) [39, л.4об]. Однако, в процесс тогда вмешались местные партийные власти и эти планы были перевыполнены.

В результате в Барнауле и на Алтае конец местного купечества произошел ранее – не в 1931 г., а уже в феврале 1930 г. Именно в этом месяце здесь были вынуждены закрыться последние частные торговые фирмы. «Частная торговля. К началу февраля в районах 5 предприятий и в городе 27. Но в начале февраля все они ликвидировались по причине отсутствия товаров и значительного налогового обложения,» – отмечает Конъюнктурное бюро Барокрплана. Закрыв свой бизнес, многие из последних алтайских купцов предпочли покинуть Барнаул (решение, выглядящее вполне дальновидным). «Частник разъезжается на Телебес23, в Алтай, Ачинский и другие округа», – утверждает автор обзора экономики Николай Шерстобоев [30, л.41]. Уехали не все, но оставшиеся, наверное, об этом пожалели. Как афористично высказался по этому поводу исследователь купечества проф. Валерий Скубневский, их ожидало лишь три варианта судьбы: эмиграция, репрессии, адаптация [227, с.88].

Оставшиеся в городе торговцы подвергались травле: их шельмовали в советской печати, требовали увольнять с тех мест, куда они смогли устроиться. Типичным для того времени является такой призыв «Красного Алтая»: «Выбросить торгаша. Правление Новсибтпо держит на службе бывшего торгаша Баклейн. 2-го февраля Окрфо описал все вещи Баклейн за неплатеж налога. Новсибтпо нужно выбросить из аппарата бывшего торгаша» [4, 1930, 7 февраля].

Репрессии коснулись не только местных торговцев, но даже отдельно живущих членов их семей. Так, Барнаульский окружком ВКП (б), получив в январе 1930 г. данные о том, что сын одного из бывших городских торговцев служит красноармейцем, требовал в рамках «антикупеческой» кампании от Окрвоенкомата разыскать молодого человека «на предмет изъятия его из Красной Армии» [33, л.5].

Автор Конъюнктурного обзора скромно, но твердо констатирует, что полноценно заместить в Барнауле закрытые торговые точки и сети не удалось. «Замещение частника частично проведено общественными и кооперативными организациями,» – такой вывод делает Шерстобоев [30, л.41].

Террор местных властей против частной торговли и закрытие ее последних точек привел в феврале 1930 г. к появлению в Барнауле волны панических слухов. Жители города активно обсуждали, что то ли 15, то ли 20 февраля власти закроют в городе базар и барахолку, ставшие для большинства последним источником экстренной покупки еды и дефицитных промтоваров. «Эти слухи носились особенно 13 февраля. В этот день крестьяне, привезшие на базар продукты, разъехались с рынка, не закончив продажи,» – заявил ст. инспектор Барокрторготдела П. Литухин. В появлении паники и слухов, дестабилизирующих и так крайне неритмичный рынок снабжения города продуктами, власти, конечно, обвинили не себя, а «классовых врагов и их агентов». «Они хотят, чтобы крестьянин вез свои продукты не на легальный рынок, а сбывал их где-нибудь в укромном уголке или на дороге спекулянтам, которые потом будут драть в три дорого с рабочего» [4, 1930, 15 февраля].

Однако, понимание того, что ставшие приметой советского образа жизни очереди и дефицит товаров связаны с разгромом режимом частной торговли, не было чуждо в Советской России и простым людям. Вот, например, как излагает этот вопрос появившаяся 2 марта 1930 г. в Сталинграде листовка (в сводке ИНФО ОГПУ). «Товарищи! Вы видите, как народ страдает в настоящее время. Разве мы боролись за то, чтобы строить очереди и стоять в них до поздней ночи голодными? Нет, мы боролись за свободу, но ее нет. Это, товарищи, лишь потому, что уничтожают частную торговлю… Отбирают имущество у невинных, бедных граждан. Насильно толкают в колхозы. Товарищи, возьмем оружие в руки и очистим страну от этих тварей. Долой колхозы! Руки прочь от частной собственности! Долой коммунизм! Долой социализм!» [71, с.186].

4.6 Погром «бывших» в Барнауле. В своем обзоре Николай Шерстобоев не имел возможности осветить реальные обстоятельства вокруг «значительного налогового обложения», на фоне которого прошел разгром фирм последних алтайских купцов. Хотя масштаб организованных Барнаульским окружкомом ВКП (б) под руководством Федора Истомина погромов, прокатившихся в первые дни 1930 г. в Барнауле, напоминавших недоброй памяти месяцы первой Советской власти (конец 1917 – июнь 1918), был столь объемен, что, несомненно, коснулся если не самой семьи «бывших» – барнаульских старожилов Шерстобоевых, то многих их знакомых.

В начале января партийные власти провели в Барнауле массовую «операцию» по изъятию личного имущества и ценностей у семей «бывших торговцев и городской буржуазии». Формально реквизиторы ссылались на то, что эти люди имеют долг по произвольно начисленным на них и неуплаченным огромным суммам налогов. Как отмечается в протоколе №31-б закрытого заседания Бюро Барнаульского окружкома ВКП (б) 12 января 1930 г., в ходе операции было изъято разных ценностей и денег на 95.100 рублей (при тогдашней среднемесячной зарплате в Барнауле около 50 рублей).

Для проведения массовых обысков и реквизиций партийными вождями Барнаула было решено широко привлечь городских рабочих: вместо становящегося все более дефицитным хлеба им решили дать возможность показать свою власть над «бывшими». Всего для проведения операции было привлечено 450 рабочих (это практически десятая часть от всей их численности в Барнауле). Количество подвергнутых разгрому домов горожан не указано, однако численность привлеченных для обысков и конфискаций людей свидетельствует о том, что речь идет как минимум о нескольких сотнях подвергнутых экзекуции семей барнаульцев.

Вопреки ожиданиям местных коммунистических вождей, «операция» встретила не взрыв энтузиазма, а волну возмущения рабочих – в том числе, со стороны группы членов компартии. «Отдельные рабочие, в частности имеющие собственность, рассматривают эту операцию как незаконные действия, внося в рабочую среду различные кривотолки,» – говорится в протоколе окружкома. При этом группа коммунистов демонстративно сбежала с предваряющего погромы совещания «в целях уклонения от операции». По-видимому, речь идет о довольно значительной группе рабочих-коммунистов – поскольку Барокружком ВКП (б) не сумел сразу составить список их имен и требует установить их и привлечь к ответственности вплоть до исключения из партии.

Организаторы погрома «сквозь зубы» признают, что массовое недовольство было вызвано и тем, что в ходе «операции» были допущены ошибки – «отдельные факты описи у служащих, благодаря путанице в адресах и фамилиях».

А спустя несколько дней после «операции» Барокрфинотдел начал проводить в городе аукционы по продаже конфискованного у барнаульцев добра. Первые торги прошли 30 января (затем – 12 февраля), во дворе учреждения (Гоголя, 50). На продажу сначала было предложено имущество 11-ти семей горожан, представленных как «неисправные налогоплательшики» (на вторых торгах – 18 семей). Всем желающим предлагалось поторговаться за право приобрести у организаторов погрома его «плоды» – лошадей, коз, комодов, столов, швейных машинок, тумбочек, зеркал, кроватей, мясорубок, примусов, самоваров, седел, хомутов, лопат, колес, лодки, телег, саней, сельхозинвентаря, картин, мягких кресел, часов стенных и карманных [4, 1930, 28 января, 10 февраля]. С конца марта распродажа конфиската стала производиться без торгов прямо со склада Окрфо. «Имеется колоссальный выбор мебели, швейных машин и других вещей. В первую очередь будет продаваться рабочим, имеющим ордера и профбилеты,» – прельщали власти желающих приобщиться к зримым плодам организованного ими грабежа барнаульцев [4, 1930, 27 марта].

Финальной точкой, расставляющей акценты в этой нечистоплотной истории стало закрытое решение Бюро Окружкома ВКП (б) о «нецелесообразности» сдавать в Госбанк СССР изъятые у барнаульцев золотые и серебряные вещи (золотые часы, серебряные сервизы и т.п.). Было предложено «реализовать их на заграничных рынках», а при невозможности выполнить замечательную рекомендацию – было дано разрешение «реализовать» их уже и на внутреннем рынке [33, л.4,5].

4.7 Отчаянный поиск денег: все продать за границу. Понятно, что ни золотые часы, ни серебряные ложечки, отнятые у барнаульцев подручными правившего тогда этой территорией зловещего чекиста-алкоголика Истомина, не дошли ни до «заграничных рынков», ни до «торгов» во дворе финотдела. Но вот собранный на Алтае и по России хлеб при этом активно вывозился за границу, оставляя в стране ширящиеся очаги уже часто становящегося смертельным голода. Во внутренних документах вожди СССР не скрывали цели вывоза хлеба – подготовку к глобальной войне, вырученные деньги шли на военные или военно-промышленные проекты.

В одном из писем Молотову в августе 1930 г. Сталин требовал: «Микоян сообщает, что заготовки растут и каждый день вывозим хлеба 1—1,5 млн. пудов. Я думаю, что этого мало. Надо бы поднять (теперь же) норму ежедневного вывоза до 3—4 мил пудов минимум. Иначе рискуем остаться без наших новых металлургических и машиностроительных (Автозавод, Челябзавод и пр.) заводов… Словом, нужно бешено форсировать вывоз хлеба» [14, с.203—204]. Суммарно в течение лишь августа 1930 г. Сталин требовал обеспечить срочную продажу за границу 2—2,4 млн тонн зерна. «Если за эти 1 ½ месяца не вывезем 130—150 мил пудов хлеба, наше валютное положение может стать потом прямо отчаянным. Еще раз: надо форсировать вывоз хлеба изо всех сил» [14, с.198]. В сентябре 1930 г. Политбюро потребовало от Наркомторга отгрузить для продажи за границу 1,6 млн тонн зерновых, в октябре – еще 2,16 млн тонн [108, с. 342, 347].

Всего же по совсекретному Постановлению коллегии наркомата внешней и внутренней торговли СССР (6 августа) на 1930/31 г. было решено продать за границу 4,68 млн тонн зерновых (+0,56 млн тонн бобовых, семян, жмыхов и пр.) [108, с.341].

Хотя эти документы имели секретный характер, нельзя сказать, что простые люди не понимали стремление руководства СССР выжать из них все, чтобы продать за границу. ИНФО ОГПУ в этой связи направило Сталину характерную листовку, появившуюся 6 марта 1930 г. в Поволжье: «Все съестное, жировое ест наш враг буржуазия, а рабочим, что гнилое, процветай наша Россия. За границу икру, овощ, лимон и апельсин, а оттуда, будто в помощь, шлют изломанных машин» [71, с.146]. А вот как довольно прозорливо отреагировали на вывоз продовольствия за границу рабочие Владивостока (ИНФО ОГПУ приводит текст распространенной там в конце апреля 1930 г. листовки): «Беглецы из других стран – коминтерновцы, одурачили нас, темных рабочих. Создали послушную партию из умственно ненормальных людей, создали принудительный аппарат и вывозят теперь за границу все: кур, гусей, яйца, сахар, кожи, мануфактуру, рыбу, лес, масло и керосин, и даже тряпье и старые галоши, а мы, как дураки, стоим в очередях за нищенским пайком, дети наши бледнеют от малокровия, и мы сами с больными желудками выходим на работу, где от нас требуют фанатики производительности труда, соревнования и т. д. А дальше – голод и нищета, болезни и смерть… Группа рабочих» [71, с.218].

Тем не менее, практически одновременно, 5 марта, Политбюро решает «произвести дополнительный вывоз 5 млн пуд. пшеницы из государственного резервного фонда» (Протокол №119 заседания политбюро ЦК ВКП (б) об экспортно-импортном плане на март 1930 г.) [108, с.339]

Голодный кризис стимулировало также то, что Политбюро в 1930 г. приняло решение увеличить неприкосновенный запас зерна на случай войны до 120 млн пудов (почти 2 млн тонн).

4.8 Новые «прибыльщики»: охота на котов и хомяков. Хотя руководство СССР полностью закрепило за собой распоряжение основным ресурсом Алтая – зерном, не стоит думать, что местные власти после этого остановили процесс поиска – что бы еще можно «выжать» из попавших под их владычество территорий и их населения, чтобы продать это за границу? Вопрос о поиске и мобилизации «экспортных ресурсов» в те годы постоянно обсуждается местной гражданской властью, иногда принимая откровенно комические формы.

Вот, например, сбор каких категорий «экспортного сырья» для поставки на мировые рынки контролировал в первом квартале 1930 г. Барнаульский окрисполком: пушнина, мехсырье, мелкое кожсырье, овчина, щетина, конволос, шерсть коровья, кишки говяжьи и бараньи, рога скотские и мелких животных, роговой стержень, копыта скотские и мелких животных, масло коровье, птица домашняя битая, дичь24, пух-перо, яйца, кость полевая, шкурки диких птиц (почему-то прежде всего – сорок), тряпье. Планировалось собрать этого особо ценного сырья на 1,149 млн рублей за квартал (план был выполнен на 90%) [40, л.1].

Невыполнение плана стимулировало алтайских вождей на поиск неучтенных резервов. Так, чтобы пополнить незакрытый план по ценной пушнине, Президиум Барокрисполкома решил развернуть прямо в Барнауле массовую охоту жителей на собак, котиков и почему-то – хомяков. Для этого в Приложении к п.5 (заготовки экспортного сырья) протокола Президиума Окрисполкома от 13.01.1930 было решено: «Предложить Сибторгу шире развернуть деятельность в городе по заготовке шкурок собак, кошек, хомяка путем заключения договоров с ИТД25, с артелями собаколовов, путем изготовления и снабжения населения, учреждений, складов крысоловками и пр.» [39, л.38].

Для повышения доходности добычи экспортных ресурсов в отраслях с наиболее тяжелыми условиями труда, где отказывались работать вольнонаемные рабочие, руководство Сибкрая уже в июле 1930 г. предлагало массово использовать принудительный труд выселенных из своих сел крестьян (включая детей от 16-летнего возраста). Об этом говорится в секретном циркуляре Сибкрайисполкома и Сибкрайадмотдела, разосланном местным властям. В связи с нехваткой рабсилы на экспортных предприятиях (Лестрест, Лесохим, Ж/д строй) документ предлагает им направлять туда трудоспособных «кулаков» и членов их семей от 16 лет [49, л.39].

4.9 Эмиссия и инфляция. Серебряная монета. В попытках покрыть дефицит бюджета советский режим активно прибегал к необеспеченной эмиссии денег, разгоняя потребительскую инфляцию. Председатель правления Госбанка СССР Георгий Пятаков в письме Сталину отмечал, что с конца 1928 по июль 1930 г. в обращение было выпущено 1556 млн рублей, в то время как за всю пятилетку планировалось выпустить 1250 млн [13, с.74]. При недостатке товарной массы и разгроме большей части торговой сети необеспеченные деньги давили на рынок, рождая самые болезненные перекосы цен.

Примером такого можно считать исчезновение из обращения серебряной монеты. Выпускаемая Госбанком серебряная монета с весны 1030 г. стала немедленно исчезать из обращения (с апреля, по оценке Пятакова): люди начали откладывать ее дома – хранить ее «на черный день». Перестали сдавать серебро в Госбанк работники магазинов и транспорта. В конторах Госбанка на местах возник ажиотажный спрос людей на разменное серебро. Пиком стала фактическая отвязка курса серебряной монеты от бумажных денег – в Госбанке отмечали, что оставшиеся частные торговцы и крестьяне на рынках стали продавать товары на серебро дешевле. Так, 16 июня 1930 г. ИНФО ОГПУ отмечало, что «разменной серебряной монеты в достаточном количестве нет, что вызвало резкое повышение цен на частном рынке (на ассигнации продукты стоят в полтора раза дороже, чем на серебро)» [71, с.334].

В Барнауле первые открытые свидетельства исчезновения серебряной монеты относятся к июлю 1930 г. «Недостаток мелкой серебряной монеты ощущается в городе. На некоторых кассах объявление: „Просим платить без сдачи“. Недостаток серебра объясняется отливом его в деревню,» – писал в те дни «Красный Алтай» [4, 1930, 15 июля].

Нехватка монеты могла привести к появлению на местах заменяющих ее суррогатных «денег». Так, в августе ЦРК в Барнауле для замены исчезнувшей серебряной монеты ввел «абонементы», которыми можно было расплачиваться за приобретаемый пайковый хлеб [4, 1930, 23 августа].

А в августе начались репрессии против тех, у кого находили запас таких монет. Коллегия ОГПУ приговорила к расстрелу 9 человек, у которых нашли запас серебряных монет [4, 1930, 25 августа]. 8 августа прошло сообщение и о шести барнаульцах, у которых также нашли монеты и потребовали предать «заслуженному суровому наказанию».

Это Казанцев Л. П., до 1920 г. следователь, затем служитель культа. При обыске у него изъяли 130 руб. советской серебряной монеты, 21 рубль золотыми монетами Российской империи, 25 золотых изделий (браслеты, кольца), 77 серебряных изделий и шпагу. «Этот фрукт, конечно, арестован».

У Дмитриева Н. И., б. кассира железной дороги и б. крупного барнаульского торговца, изъяли на 65 рублей советского серебра. У кассира Алтсоюза Мокина А. И. изъяли серебряных монет на 97,5 рублей, «из них было спрятано в печке 167 штук полтинников». У базарного торговца Сурина В. Г. изъяли 162 рубля серебряной монетой, у Савина В. – 231 рубль 15 копеек, у служащего Барокркомпома Попова Е. Т. – 144,45 рубля и дефицитные товары.

«Вот они – виновники недостатка разменной монеты. Отдельные лица города Барнаула всяческими путями старались собирать разменную монету и держали у себя в кошельке и прятали в квартире,» – негодовал местный официоз [4, 1930, 8 августа].

Подобная конфискационная акция в январе, проведенная в Барнауле Окружкомом ВКП (б), вызвала тогда в городе волну возмущения. Привлеченные к ней коммунистическими вождями рабочие, даже члены партии, оценили ее как грабеж и всячески старались улизнуть от участия. Однако, местное начальство, еще в тот раз отказавшись передать конфискованные серебряные ложечки и золотые часы в Госбанк, презрев трудности, вошло во вкус, подвергая людей репрессиям за найденные у них легальные советские полтинники.

В условиях контроля над информацией, власть по полной пользовалась этими возможностями, беззастенчиво обвиняя людей в собственных грехах – инфляции, возникшей из-за печати необеспеченных денег. «Виновником теперяшних затруднений с разменом является только наш классовый враг. Распространяемые слухи, будто советское правительство производит изъятие серебряной монеты, являются абсолютно вздорными,» – вопреки очевидности убеждал неосведомленных людей «Красный Алтай» [4, 1930, 8 августа].

В итоге, в январе 1932 г. Политбюро решило прекратить чеканку серебряной монеты, навсегда заменив ее никелевой и медной [13, с.74—75].

4.10 Водка для народа. Еще одним ресурсом изъятия у населения стал безудержный выпуск властями дешевой водки (крупным центром ее производства в Сибири был Барнаул).

В Российской империи в 1914 г. в связи с войной был введен ограниченный «сухой закон» (запрет на продажу крепких спиртных напитков). Власти Барнаула тогда пошли дальше, ходатайствуя о запрете продажи в городе не только водки, но и вина и даже пива. «Все общественные организации, законодательные учреждения и правительство за последнее время направляют усилия к отрезвлению народа. Какой вред приносит пьянство все знают и все видят ту пользу, которая получилась благодаря закрытию, по случаю военного времени, казенных винных лавок и других трактирных заведений. Мы видим, как раздетые, вследствие злоупотребления спиртными напитками, теперь одеваются. Те, которые ни одного гроша не несли в свою семью, теперь отдают свои заработки семье и благословляют судьбу. Нужно, чтобы это состояние не было временным, нужно сознательное решение о закрытии, для слабых волею, заведений для продажи вина и пива навсегда», – требовал поддержанный решением гласных гордумы городской голова Александр Лесневский26 [120, с.191].

«Сухой закон» был продлен большевиками при Ленине и отменен в 1925 г. Сталиным, видевшим в госмонополии на водку для народа важнейший канал, позволяющий режиму печатать необеспеченные деньги, а затем изымать их назад для своих нужд из оборота, подавляя при этом и темпы неизбежной инфляции.

Важной составляющей этой новой политики являлось максимально жесткое давление на частное винокурение – внешне необъяснимая, но при этом предельно репрессивная политика27 в отношении самогоноварения имела место практически во все время существования советского режима.

…В преддверии перехода к массовому выпуску монопольной государственной водки в 1924 г. Президиум ВЦИК запросил у президиума Алтгубисполкома доклад о частном винокурениии в этом традиционном зерновом регионе.

Себестоимость ведра (12 литров) самогонки в Алтайской губернии на финал периода «сухого закона» (1923 г.) оценивалась в среднем в 2.5 рубля (в 2 рубля в Барнауле). При этом розничная цена ведра по губернии составляла 8 рублей (10—12 рублей в Барнауле). Это обеспечивало рентабельность частного винокурения в диапазоне 320—600%.

Агитационная карикатура 1928 г. против самогонщиков в «Красном Алтае» [4, 1928, 25 января].

Общее потребление самогона в регионе оценивалось в 2,5 ведра (30 литров) в год на хозяйство (всего – 520 тыс. ведер/6,24 млн литров). Затраты зерна на его производство составляли тогда на Алтае 1 кг зерна на 0,5 литра напитка. А общий годовой объем расходов зерна был оценен губисполкомом в размере 15,1 тыс. тонн [52, л.21,23].

Перевод этого более чем значительного объема зерна (для сравнения – это вдвое выше тогдашней годовой потребности Барнаула в продовольственном зерне) в область государственного монопольного производства водки был оценен как приемлемый. Производство и продажи водки в Советской России (и на Алтае) начало стремительно расти. «Алкоголь теперь можно было купить в винных магазинах, садах и парках, в пивных, многих столовых, чайных, кипяточных и других «жывопырках,» – отмечает историк девиантных форм поведения [247, с.42].

Но ранее, в сытые годы нэпа, зерно, потребляемое для вроде бы нелегального, но повсеместного частного винокурения, никак не влияло на обладавшую серьезным запасом стабильности продовольственную обеспеченность страны. А в новое время государственные заводы гнали из зерна водку посреди моря нарастающей с каждым годом нехватки продуктов и голодного кризиса. Однако, зерно для водки государством находилось всегда, даже в периоды острого голода.

Особую актуальность массовый выпуск водки приобрел к 1930 г. – в связи с поиском советским режимом источников денег для военно-индустриальных программ. 1 сентября 1930 г. Сталин в письме Молотову прямо требует увеличить выпуск водки для увеличения военных расходов.

«Откуда взять деньги? Нужно, по-моему, увеличить (елико возможно) производство водки. Нужно отбросить ложный стыд и прямо, открыто пойти на максимальное увеличение производства водки… серьезное развитие гражданской авиации тоже потребует уйму денег, для чего опять же придется апеллировать к водке» [14, с.209—210].

Действительно, накануне голодного бунта в Барнауле действующий здесь Госспиртпром отчитался о розничных оборотах по продаже алкоголя – в апреле 1930 г. они составили 370% к апрелю 1929 г. (а к апрелю 1922 г. – 712%) [27, л.29]. При этом торгующие водкой в Барнауле лавки Центроспирта были своеобразными территориями экстерриториальности – производители «водки для народа» чувствовали себя едва ли не доверенными лицами Кремля и могли дерзко игнорировать действия и пожелания местных властей.

Так, летом 1930 г. в Барнауле возник масштабный конфликт вокруг ставшей криминально-злачным рассадником такой лавки на ул. Интернациональной/пер. Социалистическом. Не знающие, кто и что стоит за планами масштабного спаивания народа, наивные местные жители организовали кампанию протеста, доведя дело до СМИ и Горсовета. «Отцы города», однако, в ответ на упреки, смущенно отрапортовали: «Горсовет закрыть винную лавку совсем не имеет права. Он поднял вопрос перед спиртзаводом… получен ответ – Лавка №850 по Социалистическому переулку имеет большую пропускную способность. Перенос ее в другое место повлечет сокращение сбыта и излишние расходы»28 [4, 1930, 26 июля].

4.11 Манипуляции с зарплатой. Наконец, еще одним способом изъятия денег у людей стала проведенная перетарификация в промышленности (кампания началась с лета 1929 г., но максимально широко развернулась только к началу 1930 г.) – нормы выработки для рабочих были повышены, а расценки снижены (десятилетия спустя, очередная попытка такой манипуляции приведет к известному городскому бунту в Новочеркасске).

Именно снижение зарплаты из-за манипуляций с тарифами и продовольственные проблемы были в 1930 г. основной причиной недовольства рабочих, признавало ИНФО ОГПУ в совсекретной «Докладной записке по вопросам зарплаты на госпредприятиях за январь-август 1930 г.» (в результате за 8 месяцев в стране произошло 147 забастовок с 11.833 участниками). «На значительном числе предприятий одновременно со снижением расценок на 50% и выше были установлены чрезмерные нормы выработки,» – говорится в документе [71, с.493]. Авторы документа связывают урезание зарплат с позицией администрации предприятий, однако такая скоординированная в рамках страны масштабная кампания едва ли могла быть произволом мелких заводских начальников. Сейчас известно, что все документы о ней (и вызванных ею проблемах на местах) аккуратно поступали Сталину и эта инициатива отражала позицию Политбюро на повсеместный поиск свободных ресурсов.

В итоге зарплата упала в 1,5—2 раза – по оценке ОГПУ, прежде всего у квалифицированных рабочих. Это признавало и ИНФО ОГПУ в обзоре по состоянию на май 1930 г.: «Отмечен ряд фактов, когда расценки урезаются от 20 до 50% и выше, и устанавливаются столь высокие нормы, что рабочие не в состоянии их выполнить» [71, с.261]. Так, токарь в механическом цехе после перетарификации стал получать вместо 100 руб. – 48 руб., литейщик 50—60 руб. вместо 90 руб. [13, с.75].

Примерно такой же уровень средней зарплаты у рабочих Барнаула после перетарификации фиксируют и местные экономисты. Так, средняя зарплата рабочего в марте 1930 г. составляла здесь 56,96 рублей. «Заработная плата в марте возросла, но реальное значение ее понизилось», – говорится в обзоре экономики округа [27, л.34]. Из-за инфляции рост номинальной зарплаты (+5,4% в марте к февралю) вылился в падение зарплаты реальной (-6%).

Лидерами по падению зарплаты среди барнаульских заводов (март к февралю) стали пимокатный – на 16%, овчинный – на 7,5%, шубный – на 10%, дрожжевой – на 8,9%.

Как и везде, манипуляции с тарифами в Барнауле затронули прежде всего квалифицированных рабочих. Так, железнодорожники в январе 1930 г. жаловались на то, что слесари 5—6 разрядов с солидным стажем стали получать по 60 рублей в месяц. При этом, для сравнения, зарплата за «не требующую квалификации» работу проводниц вагонов и мойщиц подвижного состава оказалась выше – 70 рублей [4, 1930, 30 января].