Читать книгу В маленьком сибирском городке. 1930 год: Восстание против коммунизма на Алтае и голодный бунт в Барнауле - Валерий Васильевич Собольников, Валерий Васильевич Скляров, Валерий Васильевич Стогний, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

3.1 Управляемый голод Ленина. Едва ли стоит подробно освещать здесь тему «управляемого голода» – политики советского режима по манипуляции продовольствием, как о способе управления враждебным обществом. Это отдельная большая и значимая тема. Стоит лишь сказать, что ее автор – это, безусловно, первый советский вождь Владимир Ленин, многократно развивавший ее в своих работах. Вождь большевиков не скрывал, что он скопировал эту идею из германской практики времен WWI, что он с ноткой восхищенной зависти характеризовал как «гениально организованный голод» [15, с.15]. «Хлебная монополия и хлебные карточки созданы не нами, а воюющим капиталистическим государством,» – признавался Ленин.

Манипуляции продовольствием, «управляемый голод» – по его задумке – должны были стать основой основ террористической политики Советского режима по отношению к нелояльному обществу. «Хлебная монополия, хлебная карточка… это средство контроля и принуждения к труду посильнее законов конвента и его гильотины. Гильотина только запугивала, только сламывала активное сопротивление. Нам этого мало. Нам надо не только „запугать“ капиталистов в том смысле, чтобы они чувствовали всесилие пролетарского государства и забыли думать об активном сопротивлении ему. Нам надо сломать и пассивное, несомненно, еще более опасное и вредное сопротивление», – так набрасывал он контуры системы управляемого голода осенью 1917 г. – еще до Октябрьского переворота [16, с.310].

Пайки времен «военного коммунизма» успели затронуть и Алтай. Вот такой была выдача по карточкам в Барнауле в марте 1920 г. (226, 1920, 2 марта).

Эти людоедские задумки симбирского дворянина показали свою эффективность. Анализируя последствия управления голодом, П. Сорокин с горечью признавал, что «колебание кривой количества и качества пищи, в частности голодание, самым радикальным образом деформирует все поведение человека… Голод… стремится видоизменить „речевые рефлексы“, „идеологию“ и душевные переживания людей, удалить из них мешающие ему, насадить и укрепить благоприятствующие. Поведение массы людей свидетельствует о том, что эта цель голодом чаще всего достигается» [258, с.195—196].

Будучи успешно опробованной во времена «военного коммунизма» преимущественно в городах центральной России, и, казалось бы, ушедшая в прошлое с наступлением нэпа, с конца 20-х годов эта система вновь вошла в повестку власти.

3.2 Сытые годы нэпа. Окончание короткого «сытого» периода, когда советские вожди боролись между собой за место «царя горы», интересен для нас прежде всего в получении ответа на вопросы – когда именно в России начались новые голодные времена, как это проходило, куда исчезло продовольствие и как было организована карточная система?

Многочисленные мемуарные источники описывают изобилие в Советской России рынков и еды в период примерно с осени 1921 до 1927 г. (которое затем на десятилетия сменяется скудным питанием, карточками и периодическими голодовками). Крестьянские хозяйства, составлявшие в 20-е годы более 80% населения страны, активно выращивали тогда зерно и скот, частично потребляя их сами, частично вывозя на свободный рынок. К этой же модели относилось «старое» население традиционных городов, как правило, имевшее собственный дом, огород, домашний скот (алтайские газеты того времени регулярно публикуют морализаторские статьи с осуждением такой категории горожан, именуемых «садоогородниками»).

Вот как описывал ситуацию тех лет на Алтае Георгий Волков, работавший с 1922 г. делопроизводителем и секретарем волостного (затем – районного) исполкома в богатом приобском торговом городке (формально селе) Усть-Чарышской Пристани9. Входя на тот момент в Бийский округ, логистически Усть-Пристань довольно близка и хорошо связана и с Барнаулом и с Бийском, находясь практически посередине, на основной тогда для Алтая грузовой и транспортной магистрали – обском пути Бийск – Барнаул – Камень-на-Оби – Новосибирск.

Воспоминания о продовольственном изобилии, пришедшем в 1922 г. с началом нэпа, явно запали в душу Волкова: «Продразверстка проходила при мне – никакой борьбы, никакого шума [в Усть-Пристани] не было, все было нормально. Потом это быстро прошло… денежную реформу провели, червонцы появились. Все это удивительно быстро, удивительно гладко. Помню, где сейчас райсад, вскоре, как объявили нэп, на этом месте на всей площади появился базар. И чего только не появилось! Помню, кучами мороженные караси, сенной ряд, мясной ряд, различные магазины – торговцы появились. Откуда что появилось? Просто было удивительно… А деньги были величиной огромной – скажем, 10 коп. – это была величина. Скажем, я, как делопроизводитель получал 12 рублей червонцами… А тогда мясо стоило 10 коп. фунт. Все удивлялись – откуда что взялось? Наши учпристанские торговцы – построили моментально свои ларьки, магазинчики – появилась мануфактура, красный товар10. Удивительно все это! Был магазин деревянный на площади – в нем появилось все, вина всякие, не представляете – церковное в том числе, продукты, конфеты всех сортов, сахар комовой и головками, знаете, таким белым конусом, Все, что угодно. Пожалуйста, только деньги давай. А деньги были дорогие…» [67].

Крестьянский и «садоогороднический» базар был залогом продовольственного благополучия раннесоветского города. Торговали на нем как сами крестьяне и жители городов, так и частные торговцы, контролирующие в эти годы до 75% из более чем полумиллиона существовавших тогда в СССР точек розничной торговли (лавки, ларьки, палатки, торговля вразнос и т.п.). «Частник был очень мобилен – забирался в глухие уголки, скупая продукцию, перебрасывал ее на рынки отдаленных районов, перепродавал мелким рыночным торговцам, владельцам ларьков, палаток, ресторанов, чайных, кафе, снабжал кустарей, занимавшихся промыслами, делал запасы, дожидаясь более выгодных условий продажи,» – так описывает ситуацию тех лет в своем фундаментальном труде проф. Елена Осокина. Кроме того, в городах процветала выросшая из опыта «мешочников»11 времен Гражданской войны практика поездок горожан в деревню для мелкооптовой закупки продовольствия. Они (иногда создавая для таких негоций неформальные – на советском новоязе «дикие» – закупочные товарищества) скупали зерно/крупы/муку небольшими партиями, переправляя запасы затем в города сами или отправляя ящики с ними как посылки по почте «под видом вещей» [13, с.38, 53].

3.3 Приход голода: 1927—1928. Традиционно новый (и уже окончательный, с небольшими перерывами – фактически почти на полвека12) приход «управляемого голода» связывается с 1927 г. К этому времени, пережив краткий период борьбы вождей и кланов внутри большевистской верхушки, Советская Россия вернулась к авторитаризму («сталинизму»). Новый лидер и его окружение взяли курс на построение в стране милитаризованного военного лагеря, направив все силы на подготовку к глобальной войне. В этой связи советский режим начинает построение системы тотального контроля над обществом и экономикой. Основной целью усилий становится наращивание военного потенциала, на что и направлена вся политика активного экономического развития («индустриализация», «коллективизация»).

Нельзя сказать, что частная экономика в Советской России в период нэпа совершенно благоденствовала – даже тогда режим постоянно дискриминировал ее. Например, советские власти крайне негативно относились в те годы к уже упомянутым самостоятельно создаваемым крестьянами и горожанами кооперативам (а ведь именно такое движение недавно – в начале 20 века – стало основным драйвером развития экономики на Алтае). Действовавшие с помощью разных схем и моделей самостоятельности кооперативы, пытавшиеся выйти из-под опеки и контроля властей, именовались «дикими» и ставились тогда под наблюдение советской тайной полиции. По данным Всероссийского кооперативно-промыслового союза, на август 1925 г. 450 тыс. кустарей и ремесленников состояли в 11 тыс. промкооперативов, из которых почти половина – 4 тыс., и были «дикими» [164, 2016, 23 мая].

Сводка №34 информотдела ОГПУ (28.11.1925) описывает три случая создания таких «диких» кооперативов в Барнаульском округе, явно не скрывая своих опасений этим процессом.

«Член правления Сорочинского потребобщества и зажиточный Слугин говорил группе крестьян: «Ну их, партийных, к черту! Сдаю лавку и больше не хочу работать в кооперативе. Какого черта работать, когда нет нисколько мужицкой инициативы. Мы создадим свои кооперативы, где будет только мужик участвовать, установим паи, хотя бы в 50 руб., но тогда кооператив будет всецело наш, у меня уже есть человек 40, разделяющих мою мысль. Главное, выработаем свой устав и членами более никуда вступать не будем, чтобы нами никто не командовал, шушеры (бедноты) разной у нас будет меньше, партийцам тоже труднее будет залезть. Нам нужна мужицкая инициатива, а этого в кооперативе до сих пор нет. Райком РКП что хочет, то и делает». Присутствующие крестьяне поддержали Слугина.

Аналогичный случай имелся в с. Бобровке, где группу крестьян в 30 чел. агитировал быв. кондуктор Малицкий, говоря: «Нужно организоваться группой, сначала человек 10, и открыть свою торговлю, не подчиняющуюся никаким высшим кооперативным органам». Крестьяне поддержали Малицкого. В с. Тальменке быв. торговцы Муранов, Суслов и др. в числе четырех человек создают «дикую» артель. Муранов вносит пай в 500 руб., а остальные для этой цели продают свои имущества» [66, с.364].

Однако, в 1927 г. советский режим перешел от наблюдения, подозрений и точечных репрессий к системному курсу на силовую ликвидацию рыночной экономики – по инициативе Политбюро ВКП (б) начались массовые аресты и конфискации. Давление на торговлю и продовольственный рынок в советских газетах связывалось с интересами индустриального развития.

В реальности же документы ясно показывают, что руководство СССР стремилось монополизировать продовольствие и максимально свободно манипулировать им как для продажи за рубеж (для получения валюты), так и для организации премиального снабжения силового и гражданского аппарата режима, персонала промилитарных индустриальных проектов, и наоборот – для дискриминации тех, кто не выглядел в глазах советских вождей ценными.

Недолго продержался и золотой червонец – соблазн манипуляций для власти здесь был слишком велик. Террор был дополнен выпуском необеспеченных денег – вместо планируемых 200 млн рублей уже в 1927/28 году эмиссия составила 337 млн. Это вызвало рост денежных доходов (преимущественно на промпредприятиях, где зарплата выросла на 10,5% вместо 7,2% по плану).

Необеспеченные деньги при нехватке товарной массы стали разгонять инфляцию (оцениваемую в тот год в размере до 40%) и товарный дефицит. Прежде всего он проявился в перебоях в торговле хлебом и другими основными продуктами питания. К концу 1927 г. в стране поползли панические слухи, очереди, скандалы, драки в магазинах стали повсеместны.

3.4 Русский хлеб. Хлеб исторически занимал особое место в питании русского народа. В раннесоветское время печеный хлеб часто становился единственным продуктом на столе – и благополучными семьями в народе считались те, кто к нему могли добавить два других основных элемента народной диеты голодных времен – несколько вареных картошек13 или порцию «пустой» каши. В рассказах о прошлом мы регулярно встречаем признания о том, что утром рабочий/колхозник съедал полкило (или даже больше) ржаного хлеба. И часто это могло быть его единственной трапезой за день. «Пища многих рабочих и служащих – чай да хлеб,» – подтверждает такие наблюдения на примере Барнаула газета «Красный Алтай» [4, 1930, 11 февраля].

Подтверждают это и данные советских статистиков: потребление хлебных продуктов (хлеб в переводе на муку, мука, крупа, макаронные изделия) в 1928 г. они оценивают как самое высокое в отечественной истории – 214 кг в год на человека (1913 – 200 кг, 1928 – 214 кг, 1937 – 192 кг, 1940 – 195 кг, 1950 – 172 кг) [68].

Проф. Осокина, говоря о стандарте ежедневного меню тех лет члена городской рабочей семьи, определяет его так: «треть буханки черного хлеба, два-три ломтя белого, тарелка каши, слегка сдобренная постным маслом, тарелка овощного или рыбного супа с крошечным кусочком рыбы в 30 гр., две-три картофелины с кусочком мяса в 40—70 гр, стакан молока каждые четыре дня, которое отдавалось в семье детям, кипяток почти без заварки, несколько кусков сахара, горстка дешевых конфет» [13, с.152]. При этом надо учитывать, что речь идет о привилегированной (по нормам пайкового снабжения) для тех лет категории рядовых советских граждан, своего рода «среднем классе» того времени.

Выращивание зерна было основным в хозяйстве Барнаульского округа (и шире – всего Алтая). «Зерновое хозяйство с твердыми сортами пшеницы, а затем маслоделие, зарождавшееся в Сибири именно здесь, создали округу славу Сибирской житницы», – писал в июне 1929 г. руководивший тогда этой территорией ответсекретарь Барокружкома ВКП (б) Исаак Нусинов [2, л.11].

Для понимания оборота хлеба (зерна) в жизни человека и страны важно также понимать – в каких параметрах шло тогда его производство (урожайность и т.п.). Базовые данные об этом (на 1930/31 сельскохозяйственный год) мы находим в документе Барнаульского окрисполкома (протокол заседания №47, август 1930 г.) [26, л.111]. Урожайность зерновых тогда фиксировалась на Алтае на следующем уровне:

Норма резервирования зерна на посев в это время были сравнимы с современными, но все несколько меньше: пшеница – 1 ц/га, овес – 1,17 ц/га, рожь – 1,2 ц/га, просо – 0,3 ц/га.

Еще одним важным элементом баланса являлась рассчитываемая властями норма хлебного питания на одного едока (включавшая резерв для корма животным). В сельской части Барнаульского округа она определялась в 289 кг на год в колхозном секторе и в 261 кг в индивидуальном секторе. Подобных норм снабжения хлебом для горожан не рассчитывалось, однако данные о снабжении городов зерном/мукой показывают, что они должны были составлять порядка двух третей от нормы для сельского жителя. В целом же по Барнаульскому округу норма потребления зерна на едока оценивалась властями в 240 кг на год [26, л.50].

Остальное зерно поступало на товарный рынок.

3.5 Первые удары по рынку: хлеб и масло. С приходом 1928 г. (а затем – с каждым последующим годом) ситуация вокруг продуктов питания стала становиться на Алтае все более критической. Сначала это коснулось лишь их части (хотя и самых значимых) – хлеба/муки, коровьего (сливочного) и растительного масла.

Так, по оценке Барокрторготдела, годичная потребность Барнаула в муке составляла на 1927 г. порядка 6800 тонн. Учитывая то, что порядка 40% этой муки население приобретало тогда на базаре, централизованное снабжение города мукой (с реализацией преимущественно через Центральный рабочий кооператив, ЦРК) требовало поставок 4800 тонн.

Городской Центральный рабочий кооператив (ЦРК) в Барнауле был создан еще в 1923 г. по декрету ВЦИК и СНК РСФСР от 23 декабря 1923 г. и постановлению ЦРК на базе ликвидированного Барнаульского отделения Единого потребительского общества – для организационного снабжения рабочих и служащих продуктами и промтоварами за счет государственных, кооперативных фондов и местных заготовок.

ЦРК помимо централизованного снабжения имели право самостоятельно заготавливать продукты и товары широкого потребления. В 1923—25 гг. Барнаульский ЦРК входил в рабочую секцию Алтайского губпотребсоюза; с 1925 г. он был подчинен Сибирскому (с 1930 г. – Западно-Сибирскому) крайпотребсоюзу, а в 1935 г. упразднен.

ЦРК первоначально выполнял вспомогательные функции для снабжения рабочих. Однако, уничтожение большей части торговой сети и всеобщий товарный дефицит сделали его склады, распределители и магазины важнейшей частью торгово-распределительной системы (двумя другими крупными торговыми сетями в Барнауле были магазины местных отделений государственного АО Акорт14 и работавшего преимущественно с транспортниками кооперативного Новсибтпо15).

В реальности в 1926/27 для ЦРК в Барнаул было поставлено и реализовано 4442 тонны муки, что хотя и несколько меньше расчетной цифры, но было безболезненно демпфировано рынком. «До января [1928] особой остроты со снабжением мукой не было,» – так описывает ситуацию в Барнауле в Докладе о снабжении тарифицированного населения инспектор (а вскоре – начальник) Барокрторготдела В. В. Крюков [38, л.40].

Однако, на 1927/28 потребность в муке резко возросла – до 8417 тонны. Отчасти это вызвано ростом численности получающих пайки, но в основном – тем, что 1613 т муки потребовалось зарезервировать и поставить на городской хлебозавод для производства печеного хлеба (активно раскупавшегося не только горожанами, но и начавшими испытывать проблемы с хлебом жителями сельских окрестностей Барнаула).

Стоит подчеркнуть, что слова «поставка муки» в применении к Барнаулу (да и в целом для Алтая) носят условный характер. Уже тогда город являлся не только крупнейшим центром хранении и транспортировки алтайского зерна, он был и значительным центром производства муки, лишь менее 10% которой направлялось для нужд местного населения.

Здесь мы обращаемся к дневнику Бориса Сущенко, в конце 1931 – начале 1932 гг. работавшего кочегаром на городской мельнице. Въедливый интеллигентный юноше не только кидал уголь в топки мельничных паровиков, но и оставил в своем дневнике расчеты производительности работавшего в круглосуточном режиме (хотя и с периодическими остановками для ремонта) крупнейшего мельничного предприятия. «При полной загрузке всех станков мельница давала 85% муки 350—450 мешков; отрубей 70—100 мешков; 96% – 80—130 мешков – это за 8 часов, а с переходом на простой размол дает 96% – 450—600 мешков за смену. Мешок [весит нетто] 75 кило,» – пишет он [6, 1932, 22 января]. Эти расчеты показывают, что производство муки в Барнауле ориентировочно должно было составлять порядка 6000 тонн в месяц. Кроме того, в границах Барнаульского округа действовали еще 6 мельниц [85, с.42].

Однако, Сибкрайторготдел утвердил снабжение Барнаульского ЦРК на 1928 г. лишь на 5472 тонны муки (64,3% от заявки), включая в эту цифру муку для хлебозавода.

Вторая по величине торговая сеть города – Акорт – получила на 1927/28 еще 1800 тонн муки (при заявке на 3760 тонн). «Таким образом, недоснабжение налицо. Отпуск муки в данный момент Акортом производится детдомам, больницам и другим организациям, таким образом на снабжении тарифицированного населения за последние месяцы не остается ничего,» – пишет в уже упомянутом докладе Крюков [38, л.42].

Ситуацию усугубило то, что с 1 февраля 1928 г. был введен ухудшенный госстандарт по производству муки. В его рамках выход муки из зерна был повышен с 75 до 80 процентов.

Эта «рационализация» в особенности повлияла на «народную» муку 3 сорта – «качество последней значительно ухудшилось и потребитель ее избегает… При смешении 1 и 3 сорта (что было возможно при прежнем стандарте) хлеб получается низкого качества, вроде ржаного низкосортного,» – отмечал Барокрторготдел [38, л.41].

В итоге с февраля 1928 г. по магазинам ЦРК в Барнауле была введена норма отпуска муки по 10 кг на одного едока, в трех магазинах из десяти, торговавших мукой, ее продажа была «временно закрыта», рассказывает Крюков.

В результате очереди, скандалы и драки в магазинах, антиправительственные выступления стали захлестывать и алтайскую столицу. Об этом пишет и Крюков: «Переход на норму (10 кг на едока) вызвал недовольство со стороны тарифицированного населения» [Там же].

Очередь в лавку ЦРК в Барнауле. Гравюра с фотографии (4, 1926, 25 мая).

Госинфсводка Барнаульского окротдела ОГПУ дает подробности такого инцидента, произошедшего в Барнауле в мае 1928 г.: «16 мая толпа покупателей выстроилась у магазина ЦРК… Среди собравшейся толпы покупателей наблюдались такого рода недовольства: «Давай муки, стоим и так третий день в очереди… Соввласть очевидно дожидается того, что было в Семипалатинске. Если так будет дальше, то здесь тоже терпение лопнет» [20, л.95].

Помимо хлеба/муки, проблемы в 1928 г. возникли в Барнауле и вокруг еще одного важного продукта питания, также массово производимого на Алтае, масла – коровьего (сливочного) и растительного (подсолнечного). Причиной перебоев здесь стали объемные продажи советским правительством масла за границу, а также вывоз его для снабжения различных промплощадок.

Перевозка произведенных в «коллективе» деревянных бочек с сибирским сливочным маслом [266, 1929, №1, с.31].

Алтайское сливочное масло – это уникальный феномен, создавший в начале 20 века самую процветающую здесь отрасль сельского хозяйства. Спрос европейских рынков на него привел тогда к быстрому появлению на Алтае сети закупочно-перерабатывающих кооперативов, появлению большого количества небольших молочных предприятий. Однако, советский режим, захватив контроль над этим быстрорастущим самоуправляемым рыночным производством, в считанные годы обрушил его.

Пока же в 1928 г. сливочное масло еще активно производилось, но уже исчезло в магазинах Барнаула. «Наряды на масло удовлетворяются Молсоюзом несвоевременно и не полностью… Молсоюз мотивирует несвоевременность выполнения необходимостью отгрузки масла на Запад для экспорта, – сообщает доклад Барокрторготдела, – Таким образом, со снабжением маслом в настоящем 27/28 году дело обстоит значительно хуже, чем в прошлом году. Фактически уже сейчас имеется недоснабжение тарифицированного населения маслом и в будущем полного удовлетворения потребностей в масле не предполагается» [38, л.45].

«Гораздо хуже дело обстоит с растительным маслом,» – пессимистично замечает Крюков. – На 1927/28 от Барнаула поступила заявка на 69 тонн, поступило 9 тонн, дальнейшее поступление неизвестно… На данный момент [растительного] масла нет и имея в виду общий недостаток масла в Союзе, надо полагать, что в будущем заявка ЦРК удовлетворена не будет» [Там же].

В то же время, ряд продуктов в 1928 г. еще в достаточном количестве присутствовал на базаре и в магазинах города. Благополучной оставалась ситуация по мясу, рыбе (в том числе даже морской), сахару.

3.6 «Борщевой набор»: сто лет под прицелом властей. Особый интерес вызывает ситуация вокруг снабжения населения овощами. Исследование на примере Барнаула вопроса вокруг (пользуясь современным термином) «борщевого набора» показывает – когда российский режим решил взять на себя контроль и регулирование производства и распределения продуктов этого вида.

Снабжение города овощами всегда являлось саморегулируемым процессом. Часть овощей барнаульцы выращивали сами, на своих огородах, часть привозилась на базар крестьянами. В целом потребность города в овощах (включая картофель) по состоянию на 1930 г. оценивалась властями в 18 тыс. тонн [4, 1930, 25 марта]. Однако, в рамках установления тотального контроля над экономикой и обществом было решено ликвидировать весь этот ранее стабильно действовавший механизм, ставя препоны для частных огородов, крестьянской торговле на базаре и перейдя к централизованной поставке овощей в государственные магазины. В Барнауле такой процесс был начат в сентябре 1927 г., для этого была задействована сеть магазинов ЦРК.

Похоже, что эти планы вождей вызвали тогда оторопь даже у готовых ко многому советских торговцев. В Барнауле они робко жалуются властям на то, что у них нет специализированных помещений (прежде всего овощных складов) и опыта работы с картошкой и морковкой. Однако, уже на период августа 1927/1928 гос/кооп торговле был сверстан план «на удовлетворение минимальных потребностей тарифицированного населения не превышая 5% по всей овощной группе» (план выполнен лишь на 75%). А на следующий год планировалось расширить госторговлю овощами до 20% от потребного.

Доклад Крюкова содержит интересный расчет того, сколько овощей в год должен съедать барнаулец – для удовлетворения своих «минимальных потребностей».

Картофель 67,324 кг

Капуста 3,6 кг

Лук и чеснок 6,522 кг

Свекла 4,095 кг

Морковь 4,095 кг

Огурцы 2,867 кг

Помидоры 1,237 кг

Арбузы 5,835 кг

Любопытную информацию дает финальное замечание разработчиков, показывающее особенности культурного и пищевого кода старой городской России. Сто лет назад жители алтайских городов в массе не были знакомы с помидорами и даже в условиях плохого снабжения избегали покупать эти странные овощи. «Помидор заготовлено больше чем предполагалось по плану. Реализация их идет слабее, нежели других овощей, так как потребитель не привык к этому продукту» [38, л.46].

3.7 Атака на крестьян и торговцев. Крестьянство к этому времени пока жило по-прежнему. Однако, в смутной ситуации оно почти прекратило продажу зерна государственным заготовителям, тем более, что их цены, на начало периода мало отличавшиеся от рыночных, уже стали в несколько раз ниже тех, что предлагал частник. И если двумя годами ранее в аналогичной ситуации Политбюро санкционировало рост закупочных госцен на хлеб (за счет снижения ассигнований на индустриализацию), к 1928 г. уже находившееся под контролем Иосифа Сталина высшее советское руководство отказалось это делать. 24 декабря 1927 г. в своей директиве «О хлебозаготовках» Политбюро заявило: «Считать недопустимым повышение хлебных цен и воспретить постановку этого вопроса в печати, советских и партийных органах» [13, с.50].

Среди крестьян принудительно распространялся «крестьянский заем», воспринимаемый ими как новый, второй налог (фактически он им и был). В качестве альтернативы в 1928 г. была сделана попытка направить на обмен на хлеб в деревню до 80% имевшихся в стране скудных фондов потребительских промтоваров. Однако, она провалилась – в связи с мошенническим поведением самих организаторов, массовой коррупцией и воровством.

Проиграв экономическое соревнование с частником, власти начали репрессии против частных торговцев, заготовителей и скупщиков продовольствия (а затем и владевших запасами крестьян). В результате к апрелю 1928 г. на хлебном рынке в стране было арестовано 4930 торговцев-«хлебников», на кожевенном – 2964 человека. Полпредство ОГПУ по Сибкраю, комментируя в докладной записке в январе 1928 г. итоги этой операции, отмечало, что «закрытие заводов наиболее широко проведено по Барнаульскому округу, где из 106 обследованных кожзаводов закрыто 104; овчинных мастерских обследовано 58, закрыто 57. Очевидно столь большое закрытие кожзаводов по данному округу и послужило причиной большого недовольства крестьян, о чем поступают к нам данные из округа» [66, с.648—649].

В итоге «склады продуктов, деньги, золото оказались в руках ОГПУ и Наркомфина… Частник стал уходить с рынка» [13, с.55].

Закупочные (а иногда в небольшой степени и розничные) цены на хлеб после погрома на рынке временно резко пошли вниз. Вот как оценивало итоги операции в Барнаульском округе ЭКУ ОГПУ (Докладная записка о проведении массовых репрессий против спекулятивных элементов на хлебном рынке СССР, 2 февраля 1928 г.). «Произведенный арест наиболее злостных частников повысил темп заготовок и в первые же два дня после операции Сибторг заготовил до 800 пуд., а Хлебопродукт до 500 пуд. хлеба. Арест частников способствовал также понижению цен на хлеб на рынке, до этого превышавших конвенционные от 50 до 100%. Частники поспешили заключить с местным Внуторгом соглашение о ценах на хлеб и фураж» [66, с.683].

Однако, этот эффект был краток и быстро сошел на нет. А вот разгромленный рынок надолго заложил основы голодных десятилетий советской истории, создав недоверие и недовольство советским режимом у миллионов людей. Барнаульский окротдел ОГПУ в этой связи уже в мае 1928 г. отмечал, что среди частных торговцев Барнаула стали часто отмечаться проявления ненависти к власти («контр-революционные настроения») (Госинфсводка №5, 25.4—25.5.1928).

Торговец Кучерин Емельян Иванович: «Скоро ли, наконец, иностранные капиталисты помогут нам убрать всю эту сволочь коммунистов. В газетах пишут, что должна быть война, а ее все нет, а жизнь становится прямо невозможной. Случись война я первый возьму простой нож и начну резать коммунистов, ни одной-бы сволочи не оставил в живых».

Торговец-крестьянин («кулак») Голосов: «Вот теперь то мы дожили, что стали настоящими рабами. Собралась кучка разбойников и хулиганов и управляют народом, а мы боимся этой сволочи. Грабят нас среди бела дня, а крестьян тоже так ограбили, что нет ни пуда излишков. Скоро народ образумится и прикончит всех этих гадов, а потом снова заживем по старому» [20, л.97].

Руководствующаяся «марксистской» картиной мира советская тайная полиция давно и тщательно вела наблюдение за сообществом торговцев, считавшихся потенциальными опасными заговорщиками, стараясь внедрить своих осведомителей как минимум во все крупные фирмы.

Вот как рассказывается об этом в сводке по хлебозаготовкам Барокротдела ОГПУ (28.10.1925 г.).

«Все указанные [частные хлеботорговые] фирмы нами разрабатываются. Спецосведомление ЭКО по хлеботорговому рынку, будучи неквалифицированным и главным образом не имея связи с фирмами – извне осветить все интересующие нас моменты не может. ЭКО16 стоит перед задачей иметь внутреннее осведомление в указанных фирмах» [21, л.186].

Торговцы на Алтае были заметны и даже имели объединяющие их структуры. Так, в Барнауле с 6.10.1924 действовал Комитет базарных торговцев (председатель – Казаков, комитет имел правление и ревкомиссию). А в Рубцовске Комитет рыночных торговцев действовал с 1.9.1924 (имел зарегистрированный устав) [22, л.1—2].

Однако, ни тогда, ни потом – во время голодных волнений в Барнауле в мае 1930 г. – не было отмечено случаев активного участия профессиональных торговцев и представителей нэпманской «советской буржуазии» в протестах.

Были ли исключения? В марте 1930 г. центральный аппарат ОГПУ с пафосом отчитался о ликвидации в Барнауле повстанческой группы (123 человека), возглавляемой «барнаульским торговцем и заводчиком Мальцевым» [65, с.274—275]. Однако, первичные архивные документы по этому делу показали, что одного из значительных героев этой книги Андрея Мальцева можно было назвать много кем – плотником, лодочником, кожевником, матросом, охотником и рыбаком – но прежде всего идеалистом, уязвленном страданиями окружающих его людей (хотя в молодости он действительно недолго и неудачно пытался дубить кожи и продавать в своем доме муку соседям).

Лозунг восстановления свободной торговли был актуален и часто обсуждался многочисленными в то время группами недовольных, входил в «стандартный» протестный набор. Однако, он понимался широкими массами недовольных людей не в интересах «совбуров» («советских буржуев»), а прежде всего как возможность свободно продать результаты труда своего (либо своей кооперативной группы). Профессиональные же торговцы предпочитали тогда в лучшем случае тихо переехать в какой-нибудь глухой угол, но чаще – шли на службу в систему советской торговли/распределения, активно формируя там криминальные механизмы советского «черного рынка». И, видимо, не случайно, одна из наиболее мрачных фигур книги – секретный агент-провокатор ОГПУ Амплей Девятов, выдавший на смерть и заключение в концлагеря сотни земляков, был профессиональным крупным торговцем (пушниной) в Барнауле.

3.8 Визит Сталина на Алтай. Также был предпринят натиск на крестьян. С этой целью ряд руководителей СССР отправились в вояжи по регионам. Именно в рамках этой кампании в январе-феврале 1928 г. прошла известная поездка Сталина в Сибирь и на Алтай, по итогам которой апробированные им лично насильственные методы изъятия хлеба у крестьян и их аресты стали прославляться властями как некий «урало-сибирский метод». 17—18 января Сталин был в Новосибирске, где принял участие в заседании бюро Сибкрайкома. 22 января прибыл в Барнаул, где провел совещание с алтайскими кадрами, 23 января был в Рубцовске, где провел еще одно совещание.

[4, 1930, 25 июня]

Это путешествие Сталина по Сибири внешне носило тайный характер. Контролируемая Сибкрайкомом местная пресса – и «Советская Сибирь», и «Красный Алтай» – о нем не сообщала (хотя количество написанных в истерическом тоне публикаций о заготовках хлеба в те дня явно аномально). Однако, серия многолюдных встреч явно делала секрет поездки условным.

Замалчивание визита Сталина в Сибирь (и ряд других косвенных фактов) стали основой для версии об оформившихся тогда трениях между ним и сибирским лидером Сергеем Сырцовым по крестьянскому вопросу. В противовес подходу Сталина, Сырцов якобы предлагал мягкие методы «вхождения крестьянства в социализм». Однако, подтверждающие такие споры документы историками до сих пор не найдены. Напротив, все доступные на сегодня документы свидетельствуют, что команда Сырцова, как минимум проявила лояльность к требовавшему чрезвычайных методов и террора гостю.

После этой и подобных поездок советские власти на местах стали активно выставлять крестьянам кратно повышенные суммы налога, переносить сроки его уплаты и широко применять продажу с торгов имущества и домов тех, кто не имел возможности погасить недоимку.

Тем не менее, в Барнаульском округе (и в целом в Сибири) «новая политика» Сталина и его группы вызвала массовое возмущение местных партийцев и советских работников: даже в этой среде представители советской элиты часто сравнивали ее с худшими временами военного коммунизма и пророчили возмущения и восстания (впрочем, Сталина на Алтае неприветливо встретила даже природа: 25 января в Барнауле было -43 градуса, были отменены занятия в школах).

Полпредство ОГПУ по Сибкраю в информсводке «Отношение партийцев и комсомольцев деревни к проводимым мероприятиям по хлебозаготовкам» приводит большую подборку таких высказываний. Наиболее любопытно из них заявление председателя сельсовета Усть-Пристани члена ВЛКСМ Пинегина, который при жителях села 14 января 1928 г. говорил по поводу новой практики сбора налогов: «На 10-ю годовщину коммунисты с ума сошли или сходят. Не может быть, чтобы налог собирали на строительство. Прошлый год тоже налог был, но его не собирали из-под палки, как сейчас. Куда это годится, когда продают последнюю корову или лошадь за бесценок? Разве этим поднимется хозяйство? Крестьянам, видимо, придется ковать пики, как в 1919—20 гг., и стоять за себя. Полная обираловка…» [66, с.686].

Агентура ОГПУ стала фиксировать антиправительственные высказывания даже среди военнослужащих (в дислоцированных в Барнауле 63 стрелковом полку и 65 конвойной роте). Госинфсводка Барокротдела ОГПУ за февраль 1928 г. приводит как типический среди военных своеобразный призыв пройтись карательной экспедицией по советским учреждениям на местах: «Послать бы им по старому карательный отряд, да всыпать какому-нибудь председателю 20-ть нагаек, тогда бы он узнал, что такое представляет из себя Красная армия» [20, л.37].

Это также резко усилило негативное отношение к режиму, даже среди тех, кто еще недавно считал себя его сторонниками. Вот несколько типичных высказываний «по текущему моменту», зафиксированный в Госинфсводке Барокротдела ОГПУ в марте 1928 г.:

«Снова пришел двадцатый год, за свой хлеб привлекают к ответственности, да еще и выгребают. Надо снова ковать пики и идти воевать против коммунистов» (б/партизан Голубев, с. Буканское, Мамонтовский район).

«До каких пор из нас мужиков будут пить кровь коммунисты. Но недолго им придется с нас шкуры сдирать. Летом мы начнем всех коммунистов душить и поставим на престол нашего царя-батюшку Николая, один он только нам защитник» (Василий Чирков, с. Долгово, Мамонтовский район) [20, л.46,48].

Хлеб у крестьян тогда удалось изъять (формально – закупить за цены существенно ниже рыночных). Однако, в 1927/28 гг.. несмотря на репрессии, сталинское государство заготовило хлеба даже меньше чем в предыдущем, еще «мирном» нэповском году (11 млн тонн против 11,6 млн тонн). Хлеба для прокормления элиты режима, силовиков и персонала новых военно-промышленных проектов не хватало, и в 1928 г. его не только не экспортировали, но даже вынуждены были закупать за границей.

3.9 Советские магазины не справляются. К тому же, лишившаяся в результате насилия выращенного зерна часть сельского населения в 1928 г. массово ринулась в города для приобретения там печеного хлеба. Фактическая выпечка хлеба в городах росла, превышая потребности горожан, однако хлеба все равно не хватало. Не справлялись после разгрома большей части точек частной торговли с новым объемом задач и чахлые сети государственно-кооперативных магазинов (список таких магазинов в Барнауле приведен в Приложении №1).

Власть пыталась наращивать их количество (и даже добивалась в этом скромных успехов). Так, например, контролировавший в Барнаульском округе сеть сельских кооперативных лавок Алтайский союз потребительских обществ, отчитался о годичном росте количества «сельпо» на 27,6% (с 304 в 1927/28 г. до 388 в 1928/29г.) и росте их продаж на 40,1% [25, л.38]. Однако даже такое бурное развитие на руинах частной торговли (напомним, до начала репрессий она включала порядка 75% торгующих точек) было совершенно недостаточным. Например, та же сеть «сельпо» на момент отчета покрывала (в виде пайщиков) лишь 17,71% от населения округа.

Но даже рост количества сельпо никак не компенсировал товарный голод, возникший после разгрома частной торговли. Сельские кооперативные лавки тогда стояли пустыми (исключением была водка), однако даже редкий завоз зачастую дорогого и не самого нужного товара приводил к тому, что туда сбегались местные жители, возникали очереди и драки. В письме Сталину оказавшийся в глубинке для заготовки хлеба городской рабочий описывал жалкий ассортимент типичного сельпо того времени: «Соли нет хорошей – пустячного предмета. Немолотая, комьями, только для скота. Мыла простого нет больше месяца. Подметок – необходимого товара для крестьянина нет. Имеется только 3 носовых платка и 10 пар валяных серых сапог да половина полки вина. Вот – деревенский кооператив» [13, с.116—117].

Еще скромнее были достижения в городе. В апреле 1928 г. Барокрисполком подробно рассмотрел вопрос о продовольственном снабжении тарифицированного населения Барнаула. И предложил местным филиалам базировавшихся в Новосибирске и Москве торговых сетей Акорт и ЦРК расширить в алтайской столице розничную сеть [38, л.168]. Однако, она так и осталась совершенно недостаточной и многочасовые очереди стали обычным явлением.

В результате системного развала советским режимом рыночных механизмов, рынок важнейшего продукта – хлеба – стал первым разрушенным рынком продовольствия, а первыми карточками стали хлебные.