Читать книгу В маленьком сибирском городке. 1930 год: Восстание против коммунизма на Алтае и голодный бунт в Барнауле - Валерий Васильевич Собольников, Валерий Васильевич Скляров, Валерий Васильевич Стогний, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 12

В этой главе мы рассмотрим экстремальные внутренние практики Органов в ходе подавления ими Сопротивления в СССР.

8.1 Пытки. Вопрос о практике применения пыток в деятельности советской тайной полиции того времени достаточно важен. Во-первых, системное применение пыток еще с конца 19 века маркирует такое государство как варварское. СССР здесь, однако, удалось добиться того, что мировое сообщество десятилетиями закрывало глаза на его чудовищные злодеяния, игнорируя факты жестокостей режима.

Однако, пытки несут и второе, «малое» последствие. Их системное применение во многом обесценивает результаты работы полицейских служб, делая все представленные ими доказательства и разоблачения априори сомнительными.

В целом практика применения пыток в истории российской полицейской корпорации имеет очень глубокие корни. В имперский период пытки неоднократно отменялись/запрещались – что, собственно, само по себе говорит об уровне глубины и болезненности проблемы. И хотя к советскому периоду Россия подошла с историей как минимум нескольких десятилетий без пыток, разделение общества на «тех кого бьют в полиции, и тех кого – нет» продолжало оставаться актуальным.

Ак. Дмитрий Лихачев, вспоминая отсидку в юности в концлагере на Соловках (в 1928—32 г.), отмечал, что в практике советской репрессивной системы тогда еще сохранялись остатки табу на избиения представителей образованного класса (с этой целью он демонстративно носил в лагере студенческую фуражку) [202, 1996, 5 марта]. В советские времена, однако, эта граница постоянно сдвигалась – к 1930 г. в твердой зоне «вне пыток» оставалась, пожалуй, лишь советская элита.

Потому уверенно себя чувствовал на допросах в ОГПУ в апреле-мае 1929 г. сосланный в Барнаул как троцкист бывший крупный партиец Лев Сосновский. В протоколах допросов он не скрывает своего брезгливо-иронического отношения «опального боярина» к мелким провинциальным шпикам из ОГПУ. Однако, вскоре, через считанные годы, и «тракцистам» придется испытать на себе все те ужасы, которые нес их режим народу России.

Да и то, в случае в случае серьезных подозрений уже тогда эти ограничения снимались. В качестве примера можно привести бывшего предисполкома Ребрихинского района Павла Долгова. Его поездка в Верхний Уймон в период, когда в горах действовала повстанческая группа Атаманова при разработке дела «Свободных» вызывала у чекистов подозрения, что бывший крупный советский чиновник из красных партизан выступал в качестве связи между повстанцами в горах и такими же группами на территории равнинного Алтая. Долгов, однако, это категорически отрицал. Он не слишком убедительно пояснял сверхдальний вояж намерением сделать фотографии и поехать оттуда через горы на курорт Рахмановские ключи в Рудном Алтае. В следственном деле сохранилась оперативная телеграфная записка высокопоставленного чекиста Яна Краузе, где он фактически открытым текстом требует от работавших с Долговым следователей путем усиления давления понудить его любой ценой дать признательные показания52.

Вопрос об истории и динамике применения пыток системно поднимал на сегодня, пожалуй, единственный специалист по истории советской тайной полиции в Сибири – Алексей Тепляков. Однако, если к финалу 30-х годов доказательная база этого применения достаточно широка (и даже включает нормативные документы), в применении к более раннему периоду она сильно истончается.

Где были границы применения пыток в описываемое время?

Можно уверенно говорить о широко распространенной практике давления и угроз, находящейся на грани пыточных практик, например, при вербовке Органами секретных сотрудников. В ряде источников публиковалось ярко подтверждающее это письмо студента медфака Томского университета Николая Пучкина53 Луначарскому [б.д., обнаружено в бумагах Луначарского за 1929 г.], в котором молодой алтайский медик характеризует кампанию давления ОГПУ на него как «пытки» и просит спасти его от участи доносчика (какая-либо резолюция Луначарского на этом архивном документе отсутствует – очевидно, призыв о помощи был проигнорирован). Юноша рассказывает о том, при каких обстоятельствах он стал сексотом ОГПУ в 1925 г. во время работы учителем в соседнем с его родным Павловске селе.

«Мне было в то время 20 лет, жизни я еще не знал, жил все время с матерью. И вот я вскоре подвергся грубому допросу со стороны агента Г. П. У., который с револьвером в руках заставил меня подписать согласие на службу тайным агентом… Моя натура и вовсе не подходит к этой деятельности, я отказывался. Ничего не слушая, агент кричит, что сейчас возьмет и увезет меня в г [ород] Барнаул (в 30 верстах), где я найду скорую кончину в подвале. Таким образом, он вынудил у меня подпись» [99, с. 107]. В дальнейшем (в 1926—28 г.) отказ медика от службы сексота вызвал исключение из вуза, новые угрозы – ссылки, расстрела и поставил его на грань самоубийства.

При этом нужно понимать, что такие угрозы убийством со стороны чекистов выглядели для современников отнюдь не блефом. Так, в октябре 1930 г. прокурор ЗСК сообщал о серии убийств на Алтае сотрудниками Органов в ходе оперативной деятельности: уполномоченный ОГПУ В. А. Гинкен за отказ от дачи показаний убил женщину в Белокурихе прямо во время ночного допроса, а в ночь на 3 сентября «комендант кулацкого посёлка с. Камышанки Алтайского района Синельников убил кулака Фефелова» [102].

Достаточно типичную практику пыток во время следствия описал один из осужденных по делу «Свободных» – комсомольский активист Михаил Лебедев54, попавший в ОГПУ по доносу предсельсовета после конфликта с этим отомстившим ему чиновником. На допросе в ОГПУ в Алейске сам пришедший туда по вызову пешком восторженный представитель первого поколения индоктринированной «сталинской молодежи» был шокирован тем, что оперуполномоченный Майоров обвинил его в разговорах с крестьянами о скором приходе в родное село повстанцев-кулаков. «Я ему ответил, что я таких вещей не говорил… А он пристает, говорит, а то посажу в темную или сейчас буду ломать пальцы дверями, я говорю, что хотишь, делай, но я не говорил. Он тогда вынул из кобуры наган и как меня ударит в левую косицу [висок] и я упал со стула без памяти и вошел в сознание, когда уже голова у меня была забинтована и возле меня стоял врач с тюрьмы, а Майорова уже не было и меня врач отвел обратно в камеру,» – описывал Лебедев пытки на следствии [83, т.12, с.501]. Тяжело раненный следователем молодой человек 11 дней держал голодовку в камере, «а потом был доставлен в тюремную больницу, где меня ввели в сознание» и обманом добились от наивного комсомольца подписания пустого протокола допроса (после чего Лебедев был отправлен в концлагерь).

В деле «Свободных» мы можем найти еще один документ, свидетельствующий о вероятности применения к арестованным пыток. Это записка начальника Бийского окротдела ОГПУ Ивана Жабрева в полпредство ОГПУ, касающаяся арестованного, служащего Александра Шурилова55. Поскольку бывший партизан отрицал связи с повстанцами, Жабрев сообщил о том, что намерен подвергнуть его особой обработке для получения признания.

«Начальнику КРО ПП ОГПУ по Запсибкраю. 28.9.1930

Шурилов пока при очной ставке твердо придерживается своих старых показаний. Но полагаем, что после некоторой обработки Шурилов все-таки дополнит свои показания.

Начальник Окротдела ОГПУ Жабрев» [83, т.1, л.22—24].

Характерной приметой времени здесь можно считать то, что при обращении к начальству Жабрев пользуется эзоповым языком, избегая прямого упоминания пыточных методов. Впрочем, если даже случайно пристегнутый к делу «Свободных» комсомолец Лебедев едва не был убит на допросе следователем, то Шурилова – сослуживца-партизана и друга лидера «Свободных» Геримовича, видимо, ждала в застенках ОГПУ гораздо более печальная участь.

В то же время, говоря о Шурилове, мы видим с его стороны случай ложного обвинения в примененных к нему пытках. Эта ситуация возникла 12 октября 1930 г. в ходе очной ставки Шурилова с другими арестованными по делу «Свободных» – Митрофаном Сергеевым56 и секретарем Вяткинского сельсовета Сергеем Авдеевым. На ставке Сергеев стал жаловаться на упреки Шурилова в слабодушии во время их совместного пребывания в тюрьме. «Добавляю, что в камере ГПУ он просил меня в показаниях ссылаться на Геримовича. На мое заявление, что я сознался, он ответил, меня давили под ребра железными винтами, я и то не сознался…

Вопрос к Шурилову: Скажите, кто и когда вас в ГПУ пытал, скручивал бока винтами или прутьями, как вы хвалились Авдееву и Сергееву.

Ответ: меня никто не пытал, об этом ни Авдееву, ни Сергееву я не говорил, это они врут» [83, т.2, л.364].

Широкую картину применения насилия мы видим в то время не только в ОГПУ, но и в деятельности (уже часто не политической) органов НКВД на Алтае. Например, в Быстроистокском районе участковый инспектор милиции Дроздов, допрашивая подозреваемого в краже, направлял ему в лицо револьвер со словами: «Говори, где вещи, а то пристрелю». Допрос происходил по 7—8 раз в день в течение трех суток, сопровождался ударами по голове, туловищу, лицу. А в 1931 г. младший милиционер Баевского РУМа Крючков, возвращаясь из командировки, находясь в пьяном виде, начал проверять документы у встреченных им крестьян, после чего порвал документы. На замечание одного из крестьян о недопустимости подобных действий мгновенно застрелил его из нагана [137, с.156, 158].

В целом сохранившаяся картина применения пыток свидетельствует об их распространенности прежде всего «на периферии» деятельности Органов. Документы того времени сохранили нам свидетельства более частого применения пыток к людям низкого социального статуса и в отдаленных подразделениях. Исключения из этого правила допускались в то время обычно, когда признание арестованного представлялось особо значимым (например, для критически важного расширения масштаба конструируемого чекистами и находящегося «на контроле» сверху заговора). Но даже в этих случаях организаторы пыток активно пытались не оставлять следов их применения в документации.

Существенным также представляется в условиях ничем не контролируемой власти применение пыток из садистских побуждений. Алтайский «полицейский историк» приводит в этой связи относящий к данному периоду, но вполне узнаваемый и сегодня, факт: замначальника милиции Усть-Пристанского района Ильин и младший милиционер Пахомкин, задержав без достаточных на то оснований пьяного рабочего, после того, как он оказал сопротивление, уложили его на землю и ввели ему в горло загнутым концом железную трость. В результате рабочий скончался от пищевого прокола горла и повреждения внутренних органов, вызванных избиением [137, с.157].

При этом с уверенностью можно говорить об отсутствии в это время в практике тайной полиции в российской провинции высокотехнологичных способов пыток. Различного рода хитрая полицейская химия и сложная машинерия для застенков – это приметы несколько более позднего времени (хотя отдельные факты применения в столичных условиях могли иметь место и к 1930 г.). Собственно, и позднее все это в провинцию проникало очень туго.

Также нет информации о применении к арестованным квалифицированных пыток, ставших характерной приметой для Органов с середины 30-х годов (длительная выстойка на допросах в неудобной позе, длительное же лишение сна и т.п.). Все сохранившиеся случаи применения пыток к 1930 году описывают их как избиения разной степени тяжести, иногда, как видим, переходящие в откровенно садистические развлечения.

А вот сохранение формального «антипыточного» контроля в рамках следствия ОГПУ в 1930 году отмечается очень широко. Речь идет о процедуре медосвидетельствования подследственных перед оформлением обвинительного заключения и вынесения решения об их судьбе.

Не во всех, но в большинстве архивно-следственных дел перед предъявлением обвинительного заключение проводилось медосвидетельствование обвиняемых. Во многих делах сохранились пачки таких актов, например в деле каменской ДБОССР [106, л.154—165] или в отношении барнаульских интеллигентов по разработке «Повстанцы» [117, л.43—56]. Эти документы довольно лаконичны, однако все же содержат признаки реального осмотра арестованных врачом – индивидуальные ремарки типа «малокровие», «бронхит», «кашель». Однако, речь не идет о независимом свидетельстве врача (если вообще в ситуации того времени вообще можно говорить о каких-либо независимых от советской диктатуры оценках). Эта процедура проводилась в рамках ОГПУ, его штатным сотрудником, председательствующем в комиссии и врачом. Даже бланк свидетельства являлся документом не медучреждения, а ОГПУ (с его грифом). Поэтому оценивать такие документы с точки зрения реального противодействия пыткам возможно лишь как формальные.

Здесь можно упомянуть уже вовсю работавший в то время в Органах в условиях ликвидации внешнего контроля принцип корпоративной солидарности, основанной на круговой преступной поруке. Его массовую распространенность признают не только критично настроенные к деятельности советской репрессивной машины историки (Алексей Тепляков), но и те из них, кто настроен к ней вполне благожелательно.

Так, «полицейский историк» Денис Кузнецов делает на этот счет вывод: «Имела место так называемая „круговая порука“ среди работников правоохранительных органов, а также действовал принцип корпоративизма, т.е. руководство в системе РКМ стремилось не придавать гласности информацию, которая могла скомпрометировать ведомство… На практике это часто вело к сокрытию фактов, безнаказанности и увеличению числа противоправных действий со стороны милиционеров в отсутствие должного контроля» [137, с.159].

8.2 Казни. Регулярные (и все более массовые) казни политических противников стали визитной карточкой советского режима с первых дней его существования. Призывами к ним переполнены документы его создателя – Владимира Ленина. В первые годы советского режима казни проводились с минимальным вниманием к формальностям – просто по праву сильного.

В 1922 г. был принят первый УК РСФСР, однако реальная практика казней от этого изменилась слабо. УК относительно широко (хотя и не повсеместно) применялся в узкой сфере казней по суду, в то время как основное поле бессудных казней, занимаемое советской тайной полицией, преимущественно продолжало его игнорировать.

К 1930 г., в описываемое время, средний процент осуждаемых на казнь по архивным документам на Алтае можно оценить примерно в 20% от количества осужденных по политическим делам.

8.3 История казней. Свидетельств практики применения казней во времена первой Советской власти на Алтае (т.е. в период с конца 1917 г. до июня 1918 г.) сохранилось мало. Нет даже ясного понимания того, проводились ли экзекуции напрямую красногвардейцами или большевики все же успели развернуть здесь структуры своей тайной политической полиции – ЧК?

[4, 1926, 20 мая]

Барнаульский совдеп в то время имел в Сибири неофициальную репутацию одного из наиболее жестоких. Однако, сказать что-либо определенное о его карательной практике на сегодня нет данных. Сохранились, однако, свидетельства того, как были организованы в те месяцы казни в соседнем Новониколаевске. Томская газета «Сибирская жизнь» в репортаже о падении Соввласти там описывает найденный большевистский каземат для экзекуций – одну из камер на гауптвахте бывшего 17-го запасного стрелкового полка в Военном городке.

«Полы и нары покрыты запекшейся кровью. Доски нар и на другой своей стороне, когда их перевернули, оказались сплошь покрыты кровью и так истыканы штыками, как будто на них рубили котлеты. В одном месте на стене висит прилипший кусочек человеческого мяса, на стенах – брызги крови. Кого здесь убивали? Общее мнение говорит об убитых здесь во время осадного положения57 грабителях, ворах-рецидивистах, хулиганствующих красногвардейцах и армейцах, снятых с поезда «семеновцах», – писал журналист, упоминая также о казни в то время ряда горожан [251, с.21]. Впрочем, больше шансов погибнуть от пуль и штыков красногвардейцев у горожан было тогда во время уличных облав и обысков, сопровождавшихся мало отличимыми от грабежей конфискациями.

Претензии к деятелям Барнаульского совдепа и то, что город стал единственным местом в Сибири, вокруг которого велись жестокие бои между красными и белыми, возможно, стало поводом для последовавшего здесь белого террора. В отличие от большевиков, последовательно сменявшиеся в Сибири белые режимы декларировали возврат к правовой форме госорганизации. Это, однако, не отменяло неизбежных в условиях их слабости эксцессов на местах. Организаторами их были офицеры – участники антибольшевистского подполья, а позднее эта роль перешла к т.н. «атаманщине», связываемой прежде всего с именами Анненкова, а на востоке Сибири – Семенова. Казни в Барнауле проходили в форме расстрелов – за городом или на городских кладбищах, иногда – в тюрьме или во время конвоирования.

Количество казней в ходе белого террора в Барнауле в 1918 г. оценивалось советскими историками в несколько сот человек (называлась цифра в 400—500 человек). Верифицировано (известны обстоятельства казни или хотя бы имена), однако, только лишь около 10% людей – преимущественно деятелей совдепа, большевистских активистов и красногвардейцев. Так, например, на наиболее массовом месте казней – Нагорном кладбище – справочник проф. Уманского сколько-нибудь уверенно идентифицирует лишь 17 жертв [263. с.18].

Можно предположить, что число жертв белого террора в Барнауле могло быть серьезно завышено. Представляется маловероятным, что суперактивно использовавший впоследствии в пропаганде эту тему советский режим на Алтае58 отказался бы в 20-е годы восстановить полный мартиролог жертв, ограничившись немногочисленными известными с тех пор нам именами. Еще одним аргументом в пользу сомнительности такого значительного пула жертв является отсутствие массовых претензий от их родственников на социальные льготы. В 20-е годы органы гражданской власти в Барнауле (как и везде) практически на каждом заседании рассматривают многочисленные ходатайства частных лиц на соцльготы, выплаты, пенсии и т.п., сопровождаемые апелляциями к разной степени сомнительности революционным заслугам – своим или близких родственников. Однако, среди этого потока архивные документы практически не сохранили ожидаемые сотни подобных обращений от семей барнаульцев, казненных во время белого террора.

Более обоснованными выглядят сообщения о белом терроре и казнях в алтайских селах, преимущественно связываемых с сибирской «атаманщиной» (например, с рейдами подразделений Барнаульского полка голубых улан, вошедшего в дивизию Анненкова). Но и здесь поле для работы профессионала открыто. Тема террора и казней как времен первой Совввласти, так и белых режимов явно нуждается в специализированном исследовании историков.

В целом, однако, ситуация тех лет однозначно свидетельствует о разгуле террора всех участников революционных событий. «Ценность жизни превращается в фикцию, достояние – в случайность. Власть вмешивается во все. По поводу и без повода люди убиваются пачками – ad majorem gloriam революции и контрреволюции. Суда и гарантий нет. Апеллировать не к кому. Гражданин превращается в улитку, которую может безнаказанно раздавить каблук любого комиссара», – так оценивал эти времена и противостоящие в них силы П, Сорокин [258, с.334].

Приход второй Советской власти на Алтай начался с короткого (декабрь 1919 – январь 1920), но кровавого периода террора красных партизан в захваченных городах (Кузнецк, Барнаул), а также и в сельской местности. Перехвативший у них власть режим Ленина первое время также был довольно хаотичен в политике экзекуций.

В первые годы Советской власти на Алтае (1919—1921) единой территории совершения казней не было – расстрелы производились как в городах, где действовала политическая полиция, так и на местах – в селах, в полях и лесах, где преимущественно было поле для карательных отрядов, команд и просто для карательной самодеятельности групп местных просоветских активистов. Многочисленные свидетельства того времени повествуют о том, что казни заложников, повстанцев и т. д. могли совершаться практически повсеместно.

Казни же в Барнауле предварялись расследованием в АлтгубЧК, кстати, с крайней обидой относившегося к подозрениям барнаульцев в широком применении бессудных расстрелов. «Враги Советской власти распространяют по городу ложные слухи, что будто бы Губчека расстреливает много граждан и не публикует об этом в газете. Сообщаем, что все постановления коллегии… о применении высших мер наказания – расстрелах и исполнении таковых… своевременно публикуются в местной газете „Алтайский коммунист“. Лица же, уличенные в распространении заведомо ложных провокационных слухов, понесут строжайшее наказание, как враги рабоче-крестьянского правительства», – публично негодовал первый руководитель АлтгубЧК Иван Карклин [226, 1920, 2 марта].

Бессудные казни же «на местах» могли быть произведены во исполнение Обязательного постановления Алтгубисполкома, обещавшего расстрелы обвиненным в пособничестве повстанцам «даже в таких случаях, если это содействие будет не прямое, а косвенное, и совершенно незначительное», либо в виде расстрела заложников, «которые будут расстреливаться в количестве 10 человек за каждого убитого коммуниста или ответственного советского работника» [4, 1920, 10 сентября].

Заявленный Совластью на Алтае градус репрессии выглядит предельно жестоким. Так, в изданной по горячим итогам Антоновского восстания Тамбовским губкомом РКП брошюре упоминался приказ №130 полномочной комиссии ВЦИК, по которому «семьи и все имущество бандитов объявлялись заложниками. За укрытие бандита грозил арест и расстрел» [214, с.45—46]. Однако, казни заложников на Алтае по принципу 1 к 10 даже на этом фоне выглядят исключительными. Часто, впрочем, в тот период расправы представителями режима совершались просто «по праву силы» – и казнимых никто не считал.

Своего рода символическим памятником той эпохи на Алтае, видимо, можно считать безвестную могилу группы молодых людей из села Сорочий Лог, расстрелянных в ходе подавления Сорокинского восстания (и закопанных в овраге за околицей села), где впоследствии в 1925 г. открылся привлекавший тогда тысячи православных паломников «Святой ключ».

Стоит также отметить, что и антикоммунистические повстанцы – и на Алтае, и в целом в Сибири – не отличались гуманизмом, ни когда они еще были красными партизанами во время Гражданской войны, ни когда воевали с Красной армией и комотрядами в начале 20-х годов. Впрочем, едва ли можно было ожидать иного от почувствовавших свою силу, обозленных и малограмотных людей.

Известно много рассказов о жестоких расправах повстанцев с советскими активистами во время восстания Плотникова (хотя некоторые из них можно признать вызывающими сомнения в связи с зашкаливающей политической ангажированностью авторов). Среди историков известен подробно освещающий эту тему мемуар ставшего пленником сибирских повстанцев в 1921 г. советского активиста Ивана Ленского-Зыкова «Дневник кровавого пути» [220]. Написанный по горячим следам, в 1923 г., он не связан с Алтаем, но живо и ярко описывает типический для того времени разгул диких нравов в среде сибирских крестьян-повстанцев. Характерно, что едва не погибший от истязаний в повстанческом плену автор, упоминает череду встретившихся и спасших его добрых людей, среди которых на первом месте – представители сельской интеллигенции, фельдшер и священник.

А. Тепляков также приводит связанный с последствиями таких ситуаций пример – столяра из Барнаульского уезда Андрея Федоровича Щербакова, ставшего при Советах палачом из чувства мести за замученную белыми карателями жену. Дважды с проблемами покинув Красную армию, чтобы стать чекистом в Новониколаевске, он нашел там выход своим чувствам в роли занимающегося казнями сотрудника комендантской службы и коменданта концлагеря [238, с.28—29].

8.4 Формы казней. Форма казни в СССР была в то время универсальной – расстрел (иногда она прямо так и указывалась в документах – но чаще в ходу были различные эвфемизмы). Формы расстрела могли быть разными, но чаще всего практиковалось убийство несколькими выстрелами из револьвера в затылок.

А. Тепляков описывает несколько актов о казни (по приговорам суда), составленных старшим горсудьей Бийска Прапорщиковым. Судья «изощрялся, в деталях описывая способ казни во всех составленных им актах: так, над расстрелянным 27 марта 1933 г. «за хищение соц. собственности» Е. М. Чурилиным «приговор в 23 часа 25 минут приведён в исполнение посредством произведения четырёх выстрелов из нагана в область затылочной части головы…»; осуждённого по указу от 7 августа 1932 г. А. М. Киреева казнили 7 апреля 1933 г. «через посредство выстрела двух пуль из нагана в голову»; двух осуждённых по этому же указу казнили 15 августа 1933 г. «через посредство выстрела из револьвера системы «Наган» в область задней части затылка» [238, с.32—33].

На практике, однако, в раннесоветские годы мы иногда встречаем и применение других методов уничтожения людей: удушение удавкой, запарывание шомполами, утопление, замораживание, сожжение, закапывание живыми. В ходе крестьянских восстаний (и не только) часто встречались казни холодным оружием (еще в 1923 г. казнимых даже в Барнауле могли рубить шашками).

После Гражданской войны в этой сфере советский режим стал стремиться к единообразию (т.е. расстрелам). Однако, впоследствии, с ростом количества смертных приговоров и нарастающим разложением Органов, в 30-е годы вновь стали отмечаться случаи различного рода садистских умерщвлений приговоренных. В Куйбышевском оперсекторе Новосибирской области в 1937—38 г., например, до трети казненных были убиты чекистами с помощью удавки, также практиковались убийства ударами ногой в пах, раздирание рта, выворачивание с помощью специнструмента зубов и т. п.

В чудовищной обстановке возникали даже устойчивые циклические легенды на эту тему, признанные, впрочем, историками тюремным фольклором. Например, это бытовавшие в целом ряде регионов Советской России передаваемые среди заключенных рассказы о «гигантской мясорубке» в чекистских подвалах. «Ходили упорные слухи о тюремной мясорубке. Вызывают будто в подвал, где он попадает под ножи и мялку специального аппарата и уничтожается, а потом получившаяся кровавая каша, разбавленная химическими средствами выбрасывается через канализационные трубы,» – так передавал этот услышанный во время заключения (1936) в Челябинской тюрьме рассказ Иван Ленский-Зыков [220]. Видимо, таким образом сознание оказавшихся в застенках людей пыталось осмыслить бесчеловечный характер советской карательной машины, с которой они столкнулись лицом к лицу.

8.5 Захоронение казненных. Тела казненных хоронились в тайне. В посвященной процедуре раннесоветских казней работе А. Тепляков анализирует документы сибирской прокуратуры 20-х годов, делая вывод, что «техника расстрелов (а нередко и сами казни) тщательно скрывались от общества» [238, с.7]. Если сведения о немногочисленных казнях по суду (после введения УК) все же передавались родственникам, то в случае внесудебных казней получить их часто было невозможно: Органы на местах отказывались их давать или сообщали ложные сведения типа «отправлен на Соловки». Сибпрокуратура в 1925 г. рекомендовала прокурорам на местах обеспечить передачу данных о казнях родственникам – но исключительно в устной форме. Письменные справки о казни родственника формально тогда можно было взять в ЗАГСе, но фактически он чаще всего не мог получить такую информацию ни от НКВД, ни от ОГПУ. В финале, в 30-е годы эта практика эволюционировала в тотальную выдачу ложных справок об осуждении казненных «на 10 лет лагерей без права переписки».

В середине 20-х, когда количество казней было ограничено, известны документированные примеры сдачи Органами (например, комендантской службой полпредства ОГПУ по ЛВО) трупов казненных в морг дежурной городской больницы – для освидетельствования и последующего анонимного погребения (вероятно, на общегражданских местах погребения в рамках процедуры для безвестных и невостребованных трупов). Однако, данных для вывода о том, что эта практика носила в те годы повсеместный характер, недостаточно.

Впрочем, и в сохранившихся в архивах и доступных сегодня первичных документах о казнях место их совершения обычно не фиксировалось, лишь иногда указывалось приблизительно: «трупы их преданы земле и закопаны в 3 клм от ст. Топчиха», «труп его предан земле и закопан в 4 клм от ст. Топчиха», двух человек расстреляли «на территории ст. Алейская», «погребены в могиле на степи, в расстоянии от г. Славгорода на 17 км» [238, с.40].

Небрежное отношение к процедуре захоронения тел казненных характерно для всех 20-х годов, делает вывод исследователь, т.к. исполнение инструкций требовало конвоя, инструментов, заблаговременного рытья могилы где-то в глуши (что было особо непросто сибирской зимой). В этой связи все 20-е годы в Новосибирске чекистами практиковалось сбрасывание трупов в Обь. Акты о казнях свидетельствуют, что безлюдными зимними ночами жертв вывозили к городской проруби для полоскания белья (с сооруженной поверх нее «теплушкой»), убивали, а тела спускали под лед, после чего прибирали там до прихода местных жителей [238, с.45]. Аналогичные данные о сбрасывании трупов казненных в реку есть также и на Алтае.

8.6 Места для казней. Сохранившиеся свидетельства о казнях в регионах России в начале 20-х годов в основном говорят о том, что они проводились малыми группами (при необходимости, с разбивкой большой группы обреченных на малые партии), чаще всего в дальних углах двора здания Органов, либо в его подвале.

Яркую картину чекистского расстрельного подвала в первый год Соввласти оставил член Сибревкома В. Н. Соколов, в июне 1920 г. обследовавший работу Енисейской губЧК, чьё руководство во главе с В. И. Вильдгрубе за несколько недель расстреляло более 300 человек (считается, что именно здесь писатель Зазубрин собирал материалы для своей знаменитой повести «Щепка»). В телеграмме, адресованной в Сиббюро ЦК РКП (б), Соколов сообщал: «Расстреливали в подвалах на дворе. Говорят о пытках в этом подвале, но, когда я его осматривал, [он] оказался закрытым, и я подозреваю, что его подчистили. Кровь так и стоит огромными чёрными лужами, в землю не впитывается, только стены брызгают известью. Подлый запах… гора грязи и слизи, внизу какие-то испражнения. Трупы вывозят ночью пьяные мадьяры. Были случаи избиения перед смертью в подвале, наблюдаемые из окон сотрудниками чека. Отбираемые все запасы, ценности не сдаются, а остаются в распоряжении чека» [238, с.36].

С отходом от ужасов Гражданской войны и структурированием советского режима (ориентировочно, с 1922 г.), количество мест казней на Алтае стало сокращаться, а их ритуал формализовываться, стягиваясь в алтайскую столицу. Так, если в 20-е годы казни осужденных совершались во всех шести алтайских городах – центрах уездов/округов, то после их ликвидации летом 1930 г. это сохранилось лишь в Барнауле, Бийске и Улале (Горно-Алтайске). Рубцовск, Славгород и Камень-на-Оби временно перестали быть местами казней – после ликвидации там окротделов ОГПУ, а в конце 1930 г. и Домзаков [137, с.89]. В 30-е годы казни там, впрочем, возобновились и могли уже проводиться тогда практически в любом из гор/райотделов [238, с.13,31].

Однако, ни одного документа о том, как и где конкретно совершались казни в Барнауле в 20-е годы (здесь до 1925 г. базировалась губернская политическая полиция, а с 1925 по 1930 г. – окружная), исследователями по сей день не обнародовано.

«Расстрелы производились не только в подвалах губчека, но и в укромных местах на окраинах городов – как правило, ночью. Иногда во время конвоирования осуждённым удавалось бежать,» – отмечает на основе вторичных документов А. Тепляков, приводя в пример случай 1925 г., где описана организованная алтайскими чекистами в 1920 г. экзекуция. Осуждённый в июне 1920 г. АлтгубЧК на казнь за к/р деятельность при белых Т. И. Морозов (он же В. М. Колпаков) во время расстрела тогда был лишь ранен и, потеряв сознания, упал в ров (т.е. казнь видимо проводилась за городом). «Придя в себя, он выбрался из общей могилы и затем успешно скрывался от властей в течение пяти лет (о том, как следует поступить с обнаруженным Морозовым-Колпаковым59, сибирская прокуратура в 1925 г. запрашивала вышестоящие власти)» [238, с.15].

Несмотря на предельную скудость источников, это не мешает некоторым исследователям делать по этому поводу категоричные заявления. «В домах заключения, расположенных в Алтайской губернии, приводили в исполнение высшую меру наказания – расстрел. В городе Барнауле обычным местом приведения в исполнение смертных приговоров были Нагорное кладбище и территория станции Присягино, где некоторые трупы даже не закапывали в землю, просто сбрасывали в реку,» – заявляет (применительно к периоду до 1925 г.) без ссылок на документы «полицейский историк» из Барнаула [136, с.177].

8.7 Изумрудный, Ползуново, Присягино и далее… Действительно, можно уверенно сказать про использование этих двух площадок – Нагорного кладбища и Присягино – для казней и захоронения жертв в период антибольшевистского террора второй половины 1918 г. в Барнауле (связанного с именами его организаторов и исполнителей Авенира Ракина, Виталия Бархатного и др.).

Этот список можно даже расширить, вспомнив еще три локации, отмеченные памятными знаками как места захоронений казненных в это же время – в парке Изумрудный (б. Кресто-Воздвиженское кладбище), на ст. Алтайская (Новоалтайск) и на ст. Ползуново (12 км от центра Барнаула по жд линии на Семипалатинск).

Первая из них, впрочем, выглядит довольно сомнительной. Хотя сам факт захоронения на ныне «парковом» кладбище жертв белого террора весьма вероятен, однако эта тема для внесения полной ясности нуждается в тщательной работе историков и заслуживает специальной монографии.

Краевед Владимир Терёшкин ссылался на известную ему публикацию в тогдашней официальной советской газете Алтгубернии «Алтайский коммунист» (25.4.1920). В ней, по его словам, местный житель выражал возмущение тем, что на этом кладбище на тот момент было несколько растаявших после первой «советской» зимы в Барнауле незарытых ям с человеческими телами (братские могилы были вскоре зарыты красноармейцами). Однако, такого номера издания нет среди держателей фондов «Алтайского коммуниста» – ни в коллекции Алтайской краевой библиотеки, ни в библиотеке Томского университета. Не ясно также и происхождение тел предположительно казненных (кроме более чем вероятной их связи с соседней городской тюрьмой).

Терёшкин выражал уверенность, что речь идет о заключенных тюрьмы, казненных в последние дни пребывания в Барнауле белого гарнизона полковника Камбалина. Однако, можно уверенно говорить, что в последние дни белой власти в Барнауле таких казней не было и тюрьма 10 декабря без боя перешла в руки красных партизан со всеми заключенными. Этот вопрос подробно освещен в мемуарах руководителя большевистского подполья в Барнауле. «Они начали эвакуацию и готовили вывести и расстрелять всех сидящих в тюрьме – около 400 человек,» – делился своими страхами тех дней он. В ответ большевистский комитет выпустил листовку, где «было прямо сказано, что приведение в исполнение плана уничтожения арестованных и расправы с рабочими приведет к тому, что все захваченные белогвардейцы и буржуазия будут уничтожены вместе с семьями» [253, с.144]. В итоге, тюрьма была захвачена подпольщиками, а просоветские заключенные освобождены. Сомнительно, что честный вояка Камбалин действительно готовил такую чудовищную гекатомбу, однако факт ухода белого гарнизона без каких-либо расправ не вызывает сомнения.

Напротив, существуют уже советские документы о массовом терроре в Барнауле, устроенном красными партизанами в декабре 1919 г., в первые дни после его занятия (и об использования ими для этого тюрьмы). Тогда в городе проходили бессудные и недокументированные расправы, жертвами которых стали минимум 250 горожан (обнаруженных в тюрьме после прихода в город Красной армии60) и подвергнутых партизанами грабежам и истязаниям [213, л.13—13об]61.

Случайно же найденное при строительных работах в 70-е годы объемное коллективное захоронение, действительно было расположено на окраине б. кладбища, в сотне метров от существовавшего столетие назад комплекса строений городской тюрьмы. Администрация парка в настоящее время связывает его с якобы существовавшем на этом месте то ли с с 30-х, то ли с 1957 г. мемориальном знаке якобы казненным здесь просоветским активистам (впоследствии при неясных обстоятельствах уничтоженном). Подтверждающие это документы, однако, в публичный научный оборот не вводились. На сегодня нет ответа: действительно ли там лежат останки жертв антибольшевистского террора – либо, что более вероятно, наоборот – террора красного. Нет даже уверенности в насильственном характере смертей похороненных там (массовое захоронение на кладбище, например, могло возникнуть после эпидемии62) – документы исследования останков никогда не обнародовались и неизвестно даже, существуют ли они.

Отмеченное памятником в современном Новоалтайске место захоронения вывезенных туда и расстрелянных в ноябре 1918 г. в роще пятерых советских активистов вполне аутентично, однако для нас малоинтересно – это все же случайная и довольно населенная локация, малопригодная для многолетних регулярных казней (не удивительно, что трупы расстрелянных там были вскоре найдены местными жителями и опознаны).

Справочник проф. Уманского упоминает в Барнауле еще несколько мест вероятных казней времен белого террора – подвал дома контрразведки (ул. Пушкина,40), Дунькина роща, пер. Мостовой (ул. Горького) в районе Хлебной площади [263, с.19—20]. Но все они носили случайный характер и никак не могли стать местами казней в советский период.

По такой же причине малопригодным для казней в раннесоветское время было и Нагорное кладбище, расположенное внутри еще более плотной городской застройки.

Аутентичность возникшей в нынешнем виде в 1957 г. мемориальной площадки на месте казней на ст. Ползуново не вызывает сомнений. Несмотря даже на то, что в реестр Объектов культурного наследия Алтайского края она внесена под странным названием «Братская могила партизан»63 [144] (соседнее с захоронением заброшенное сейчас РЖД старинное здание ж.д. станции, где установлена старая мемориальная доска о том, что именно здесь в июне 1918 г. и проходили казни «Борцов за Советскую власть», в реестр вообще не внесено). Нельзя, впрочем, исключать, что основанное на справке 1949 г. название имеет в виду другую могилу, находившуюся в 200 м к юго-востоку от упомянутой.

Данных о личностях похороненных в Ползуново и их количестве нет. Вероятно, что останки могли быть собраны уже после возвращения Соввласти на Алтай, спустя полтора-два года после казни и, возможно, не опознаны. Да это было и невозможно, в случае, например, если это были тела воевавших в Барнауле на стороне Советов мало кому известных здесь поименно бывших венгерских военнопленных (именно они в июне 1918 г. были оставлены в районе вокзала в Барнауле прикрывать отступление из города красных – и версия об их казни в Ползуново после пленения выглядит вполне вероятной).

Заброшенный ныне РЖД старый вокзал в Ползуново, возле которого проходили казни в 1918 г.

Во всяком случае, то, что старые памятные таблички уверенно относят эту казнь именно к июню 1918 г. (время падения первой Советской власти в Барнауле), позволяет рассматривать утверждение о «Борцах за Советскую власть» как обоснованное.

Хотя и здесь можно вспомнить о том, что именно через ст. Ползуново прошли эшелоны с отступавшими в июне 1918 г. из Барнаула (на ст. Алейская) советскими войсками и активистами. Писатель и историк Андрей Вдовин упоминает, что перед эвакуацией ими были взяты 40 заложников из числа барнаульцев, жизни которых должны были обеспечить выход красных эшелонов из Барнаула [145].

Известно, впрочем, письмо начштаба этой группы красных Дмитрия Сулима, отправленное им 19 июня со ст. Алейской Леониле Гук в Барнаул.»[Мы отпустили всех] подозреваемых, задержанных в Барнауле и по дороге. Ни одной казни не было, и пока я буду в силах сдерживать [наших людей] – не будет,» – успокаивал он свою молодую жену, признавая, впрочем, что ситуация среди его подчиненных лишь в шаге от массового террора: «Сегодня озлоблены отступлением и недалеко было до самосуда…» [253, с. 117].

Сулим, однако, нетипичная фигура в рядах алтайских красных. Бывший учитель, доброволец 1 Мировой, офицер, и как мы видим – человек чести и гуманист – если бы он не погиб в финале рейда группы Сухова, едва ли бы он долго сумел находить общий язык с большевиками (Сулим был членом ПСР и несколькими месяцами ранее даже был избран на министерский пост в антибольшевистском правительстве Дербера – но предпочел этому быть с новыми товарищами до конца на Алтае).

Писатель-краевед Сергей Ужакин, в свою очередь, утверждал, что на ст. Ползуново была расстреляна «большая группа рабочих барнаульского депо» и публиковал в местной прессе душещипательные подробности казни – «чудовищного пикника» с духовым оркестром, высшим светом города, дамами, детьми и кружечным сбором. К сожалению, краевед счел излишним подтвердить свою глубокую осведомленность ссылками на документы. Справочник проф. Уманского, ссылаясь на неких неназванных свидетелей, также излагает нечто подобное, называя жертвами казни именно венгров из оставленной на вокзале группы прикрытия и нескольких железнодорожников из Бийска [263, с.20].

Как бы то ни было, удобная по транспортной доступности и малонаселенная местность возле Барнаульского ленточного бора у ст. Ползуново (как и покрытые озерами и протоками Оби заливные луга у ст. Присягино), действительно, достаточно удобны как регулярное место для тайных казней и захоронения единичных жертв и малых (до 10 человек) групп людей.

Можно не без оснований предположить, что эти места в течение ряда лет могли продолжать использоваться чекистами и после прихода в Барнаул второй Советской власти. Однако, между – пусть и обоснованным – но лишь предположением, и категоричным утверждением об этом – дистанция огромного размера.

Говоря о вероятных местах совершения казней персональных (и малых групп) в начале и середине 20-х годов в Барнауле, можно также указать:

– Ныне несуществующий комплекс зданий старой городской тюрьмы – «Дом лишения свободы» (на месте современного Алтайского краевого колледжа культуры и искусств на пр. Сибирский).

– Территорию Барнаульского концлагеря64 (с 6.9.1920, три одноэтажных деревянных здания, б. лагерь военнопленных I Мировой) [209, л.217об].

– Здание Алтайской губЧК/Алтгуботдела ГПУ (1920—1922), ул. Анатолия (б. Павловская), 96/98 //Особый местный баталион при АлтгубЧК (1920), ул. Анатолия (б. Павловская), 113 (номера домов не актуализированы).

– Здание Алтгуботдела ОГПУ/Барокротдела ОГПУ (1923—1925), ул. Б. Олонская, 13.

– Здание Барнаульского окротдела ОГПУ/оперсектора ОГПУ (1925—1932), ул. Короленко, 63. Архивно-следственные дела свидетельствуют о том, что здесь располагались несколько камер, где на следствии содержались наиболее важные заключенные. Кроме того, на следующем участке (с ныне несуществующим номером 65) располагалась б. усадьба предпринимательского семейства Кульмаметьевых, где в 20-е годы квартировал конвойный батальон). Строения усадьбы сейчас полностью уничтожены, однако ранее там находилось большое количество примыкающих к зданию ОГПУ вспомогательных каменных помещений (среди предприятий татарской купеческой семьи был кирпичный завод), где чекистам было возможно на уже и без того режимной территории легко и дешево оборудовать малый расстрельный каземат.

– Среди мест заключения в 20-е годы также упоминаются Каталажные камеры Баргормилиции, однако использование их как места казней сомнительно. Губернское управление милиции в 1922 г. описывало это место так: «Арестный дом Горуездной милиции помещен на Никитинской улице дом №66 в нижнем этаже, занимая два помещения, под камерами и караульным помещением…» [187, л.3]. Помимо довольно жалкого состояния милицейской тюрьмы того времени, чекисты уже тогда крайне ревниво следили за тем, чтобы милиция «не залезала» на поляну тайной полиции65 (каковая и была сопряжена с регулярными казнями).

8.8 Палачи. Непосредственно расстрелами занималась комендантское подразделение ОГПУ – это была не единственная, но, пожалуй, основная его обязанность. «С точки зрения чекистов, хороший начальник тюрьмы или комендант – это штучная должность, требующая человека закалённого и проверенного. Такими кадрами дорожили всё время, поэтому и в центре, и на местах исполнители приговоров были весьма важными персонами,» – этот вывод делал собравший большую фактуру о деятельности этих подразделений А. Тепляков. Большой процент сотрудников таких подразделений рекрутировался из союзных советскому режиму нацдиаспор (например, в Сибири – из латышей, встречались также венгры). «Латыши, мадьяры, китайцы были на заре ЧК и вспомогательным персоналом при массовых «ликвидациях,» – отмечал он [238, с.23].

Сотрудники комендантских служб часто плохо заканчивали свою карьеру. «Исполнители испытывали страшные психологические перегрузки. Профессиональные палачи дежурно жаловались на подорванное здоровье, прежде всего нарушения психики. Они часто заболевали эпилепсией, кончали жизнь самоубийством, совершенно спивались. Но начальство могло предложить им, помимо ведомственного уважения, только обилие алкоголя, премии, ордена да вещи казнённых по дешёвке,» – заключает А. Тепляков [Там же, с.25].

Иногда, впрочем, алкоголя и иных благ не хватало и работники комендантских служб могли брать взятки. В августе 1921 г. комендант Славгородского политбюро М. С. Теплых (бывший комэск 26-й СД РККА, демобилизованный после трех ранений) вместе с сотрудником политбюро К. Ф. Дидякиным брал взятки самогоном от жен арестованных, обещая освободить их, взяв на поруки, но этого обещания не выполнили. Проверявший их дело помуполномоченного секретного отдела АлтгубЧК М. Г. Рыбаков отмечал, что в результате «у обывателей сложился взгляд на политбюро как на орган взяточничества и самопроизвола». Однако Рыбаков предложил простить Теплых – как имеющего «громадные» революционные заслуги, а Дидякина – как неопытного и молодого работника [Там же, с.26].

С нарастанием количества казнимых к исполнению активно привлекались сотрудники тюрем и даже оперативники ОГПУ. Архивные документы свидетельствуют о том, что в 30-е годы, при наиболее массовых казнях в Барнаульской тюрьме, когда число умерщвляемых в течение одного дня людей могло составлять уже сотни, расстрельная команда включала в себя значительную часть наличного состава местных чекистов – до четырех десятков человек. Однако, в исследуемые нами времена единовременным казням в Барнауле подвергались группы максимум в десятки человек. такой же по количеству характер носили казни политзаключенных в Бийске. Так, например, уже в 1930 г., в ночь с 9 на 10 апреля в Бийске было расстреляно сразу 44 человека [113, л.125].

Активным сторонником привлечения оперативников к казням А. Тепляков называет Ивана Жабрева. На посту начальника Барнаульского оперсектора ОГПУ он «сознательно вязал свой аппарат кровавой порукой, одновременно воспитывая у следователей чувство безнаказанности: сами арестовали сотни крестьян по поддельным справкам о кулацком происхождении, сами пытали, сами тайно и расстреляли». Здесь речь идет о расстреле в апреле 1933 г. 237 алтайских крестьян (включая отца Василия Шукшина), в котором участвовало 37 сотрудников оперсектора во главе с помощником Жабрева. Участник чудовищной казни барнаульский чекист М. А. Клеймёнов несколько месяцев спустя в знак протеста против беззаконий дезертировал из ОГПУ и, после неудачной попытки бежать в Китай, перешёл на нелегальное положение [238, с.31,32].

В мемуарах также описаны случаи того, что к участию в расстрелах могли привлекаться гражданские представители режима – например, партработники. Это зачастую рассматривалось как акт лояльности, своего рода «присяга кровью». А. Тепляков приводит факты добровольного участия в расстрелах двух начальников кирпичного завода при Бийском изоляторе в 1933—34 г. – М. Ф. Трунова и Павлова. Также, как свидетельство подобного волонтерства и советской эмансипации женщин, он цитирует акт казни от 15.10.1935: «Я, судья города Барнаула Веселовская, в присутствии п/прокурора Савельева и п/нач. тюрьмы Дементьева… привела в исполнение приговор от 28 июля 1935 о расстреле Фролова Ивана Кондратьевича» [238, с.33].

8.9 Казнь офицеров на Павловском тракте. Однако, если речь идет о сколько-нибудь массовых казнях политзаключенных в Барнауле в 20-е годы, в нашем распоряжении все же имеются подробные современные материалы об одном таком инциденте. Речь идет о случайно найденных в 2009 г. в ходе строительных работ в районе Павловского тракта останках 33-х (число носит приблизительный характер) человек – 20-30-летних мужчин. Проведенные исследования позволили восстановить дату казни – середину 1923 г. (скорее всего, конец мая).

Социальный состав казненных предположительно позволял идентифицировать их как минимум, по преимуществу, бывших белых офицеров. Об этом свидетельствовали сохранившиеся элементы военной одежды (фрагмент погона, гербовая пуговица, английская форма) и обуви (ботинки военного образца под обмотки и сапоги характерного фасона, употреблявшиеся в армии Колчака). О нерядовом характере казненных могли говорить найденные с останками вещи – два золотых креста, золотая цепь, медные медальоны, мундштуки, кольцо с гравировкой «Марiя», расчески, зубная щетка, импортные химические карандаши – из Японии и чешский «Кох-и-Нор» и др.

Тогда удалось восстановить личность лишь одного из казненных – идентифицированного как служившего в 3 Барнаульском полку капитана Николая Осиповича Кузьменко. Найденные в кошельке его документы и дневник свидетельствуют о том, что он был арестован в декабре 1922 г. ГПУ во Владивостоке, затем освобожден. В апреле – мае 1923 г. он ехал на поезде из Приморья в Новониколаевск, где, вероятно, был вновь арестован (по другой версии, он не выходил из заключения и мог быть этапирован по железной дороге из Приморья в Барнаул). Последняя запись в дневнике сделана 22 мая: «Отправились в Барнаул из Новониколаевска».

Дело и документы о казни историкам найти не удалось. Значимым представляется тот факт, что казненные были преимущественно зарублены (или добиты) холодным оружием (рубленные раны были обнаружены на 22 черепах). Тела были захоронены в небольшом овраге, при этом с них не были сняты ценные личные вещи, одежда и обувь. Дисциплинарные ограничения мародерства в этом случае свидетельствуют о формальном характере расправы – несмотря на отсутствие так и не найденных документов, она выглядит именно казнью.

100 лет назад это была пустынная степная местность. Место казни находится на расстоянии 5—6 км от границ тогдашней городской застройки Барнаула. Вероятно, партию смертников вели туда под конвоем по существовавшей уже тогда и примерно совпадавшем с современным Павловским трактом дороге Барнаул – Новомихайловка (современный Аэропорт Барнаула) – Шахи – Павловск. Высказываются версии о том, что они могли быть отправлены на казнь сразу же после прибытия в Барнаул. Однако, никаких документальных подтверждений этому нет. Ясно лишь, что речь идет о массовой казни в ходе этапа (вероятно, постановочного) с использованием холодного оружия преимущественно бывших офицеров Белой армии, как минимум, частью привезенных в Барнаул. Место казни и захоронения явно носит случайный характер и было выбрано по своей удаленности.

19 декабря (в день исхода Белой армии из Барнаула) останки казненных были перезахоронены на Булыгинском кладбище.

8.10 Некрополь у Барнаульской тюрьмы. Впоследствии многолетним местом казни и захоронения тел политзаключенных стала территория вокруг б. Богородице-Казанского женского монастыря, где с 1925 г.66 (и по настоящее время) в Барнауле действуют тюремные учреждения. Точное число похороненных здесь жертв репрессий советского периода неизвестно. Историки, обсуждая этот вопрос, в своих оценках называют цифру до 30 тысяч человек. Здесь нашли свое последнее место и десятки героев нашей книги. К финалу советской эпохи сохранилась лишь незначительная часть этого некрополя, большей частью за долгие годы уничтоженного строительными работами в ходе позднесоветского расширения тюремного комплекса.

Существование этого (и подобных ему) некрополей десятилетиями держалось в тайне. Обоснование такого подхода мы можем найти в предварявшей массовые казни 1937 г. установочной речи начальника УНКВД по ЗСК Сергея Миронова (25.7.1937). «Чем должен быть занят начальник оперсектора, когда он приедет на место? Найти место, где будут приводиться приговора в исполнение, и место, где закапывать трупы. Если это будет в лесу, нужно, чтобы заранее был срезан дерн и потом этим дерном покрыть это место, с тем, чтобы всячески конспирировать место, где приведён приговор в исполнение – потому что все эти места могут стать для контриков, для церковников местом [проявления] религиозного фанатизма. Аппарат никоим образом не должен знать ни место приведения приговоров, ни количество, над которым приведены приговора в исполнение, ничего не должен знать абсолютно – потому что наш собственный аппарат может стать распространителем этих сведений…» [238, с.53].

В апреле 1989 г., прошла экспедиция по поиску места этого захоронения. Площадкой стала опушка бора между локацией «Лесной пруд» и существовавшими на тот момент строениями тюремного комплекса. Часть находившегося здесь места массового захоронения свидетельствовала о том, что тут погребены от нескольких десятков до нескольких сотен казненных. Датировка захоронения позволяла отнести его к середине 30-х годов. Затем здесь был сооружен памятный знак (открыт 20 августа 1991 г.). С этого времени некрополь жертв репрессий в Барнауле существует и имеет охраняемый законом статус.

Мемориал на некрополе в ленточном бору возле Барнаульской тюрьмы.

Однако, открытым остается вопрос о дате возникновения этого места казней/захоронения. Несомненно, что лес возле тюрьмы был местом казни и захоронения тел жертв в 30-е годы (и долгое время позднее). Есть серьезные основания полагать, что этот статус территория в Барнаульском ленточном бору возле тюрьмы приобрела как минимум с 1929—30 г. Именно с этого времени казни политзаключенных становятся в Барнауле регулярными и массовыми (часто, по нескольку десятков человек единовременно). Любые альтернативные места казней к тому времени просто не могли обеспечить такой объем исполнения в устраивающем Органы «тихом» режиме. Однако, я не могу уверенно сказать – в каком именно году сюда была перенесена площадка для казней? Можно лишь говорить, что это произошло в период с 1925 (а, учитывая задержку с фактическим переездом ИТД, скорее с 1927) по 1929 год.