Читать книгу В маленьком сибирском городке. 1930 год: Восстание против коммунизма на Алтае и голодный бунт в Барнауле - Валерий Васильевич Собольников, Валерий Васильевич Скляров, Валерий Васильевич Стогний, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 11

7.1 Архивы следствия: страницы, пропахшие кровью и ужасом. Как и многим историкам, мне пришлось порядком поработать с томами архивно-следственных дел. Это одни из самых тяжелых документов, с которыми приходится иметь дело историку. И потому, что от этих страниц идет неощутимый физически, но явный запах крови, ужаса и смертного пота – запах допросных камер и расстрельных подвалов. И потому, что представленный в них материал бывает настольно противоречив и неоднозначен, что традиционные методы критики источников здесь перестают работать. Одновременно в каком-нибудь протоколе допроса необходимо учитывать:

– Человек на допросе чаще всего будет лгать и манипулировать информацией, из самых разных побуждений, Например, обеляя себя и своих близких и друзей (упрекнуть его в этом сложно – если только на этом пути он не топит невинных, перекладывая вину на них). Существенно чаще сознательно ложная информация исходит по разным мотивам от сексотов (идентифицировать которых также весьма непросто).

– Допросы в Органах регулярно сопровождаются пытками. И зафиксированный в протоколах текст может быть вложен в уста арестанта в их результате.

– Узник, напротив, может ложно обвинять следствие в пытках.

– Люди часто могут добросовестно заблуждаться, убежденно излагая известную им, но ложную или сомнительную информацию (например, «на голубом глазу» пересказывая некогда услышанные, но вызывающие у нас сегодня сомнения в реальности рассуждения лидеров подполья об их великих планах, значимости своей организации и т.п.).

– Память и кругозор людей (тем более людей малой грамотности – а такие сидели тогда чаще всего в допросной комнате по обе стороны стола42) не идеальна – они часто путают имена, названия, даты и т. п.

Вот поэтому я не люблю работать с документами следствия советской охранки (но именно на них в значительной мере опирается эта книга). И не очень понимаю тех коллег, кто обильно и со вкусом цитирует преимущественно лишь этот тип сложных документов – как святую истину.

Однако, иной альтернативы восстановить сокрытое завесой прошлого нет.

Когда Мисюрев и его ученики в середине прошлого века собирали на Алтае рассказы о знаменитом бандите «беглеце Сороке» (есть все основания считать его сугубо легендарной фигурой, подобной Робин Гуду или полулегендарному прототипу Зорро – калифорнийскому бандиту Хоакину Мурьете), по рассказам моей матушки, глубина живой устной исторической памяти тогда часто достигала полутора (а может и двух) веков.

Но в советские времена, в условиях тоталитарной пропаганды и управления памятью, воспоминания о повстанцах и «социальных бандитах» советского периода были быстро забыты. «Колоссальный личный престиж знаменитых преступников не спасает их славу от быстрого забвения… Можно предположить, что память в сугубо устной культуре – а те, кто увековечивал славу бандитов-героев, были неграмотны – относительно коротка,» – писал по этому поводу Хобсбаум [240, с.145—146].

Герои былых времен, о которых век назад тайком перешептывались вечерами в крестьянских избах и рабочих бараках, и их слава ушли в небытие. И сегодня, часто только архивно-следственные документы приоткрывают нам завесу времени над тем, что было реальной историей наших соотечественников вековой давности: голоса и имена их пропали и ныне они лишь слабо слышны с этих мрачных страниц, с которых с нами пытаются говорить их тени.

7.2 Оперативные игры чекистов. Внутренние документы советской тайной полиции исследуемого периода содержат информацию о целой серии крупных подпольных центров, о ликвидации которых было заявлено на Алтае – прежде всего сотрудниками Бийского и, в меньшей степени, Барнаульского окротделов ОГПУ. В основном такие группы, по этим заявлениям, действовали в Бийском и Барнаульском округах, но несколько из них – на территории почти всего Алтая.

Большая часть таких сообщений алтайских и сибирских чекистов о ликвидации этих повстанческих групп и обществ, однако, вызывают обоснованные сомнения в реальности существования этих подпольных структур – по крайней мере, в том формате и объеме, какой был представлен в отчетах. Часто мы видим следы «методов Павлуновского» – подбор руководящей группы заговорщиков «по картотеке», из числа нелояльных, а периферийных групп заговора – из числа круга их знакомых или просто случайных людей. Особую значимость при этом приобретали рапорты сети осведомителей, по разным мотивам иногда высказывавших самые странные обвинения (жертвой чего часто становились они сами).

Так, Алексей Тепляков, ссылаясь на документы ЦА ФСБ, утверждает, что даже московская комиссия, проверявшая как раз весной 1930 года работу выносившей приговоры тройки при Полпредстве ОГПУ по Сибкраю, сделала сибирским чекистам в этой связи серию симптоматичных замечаний, хотя в целом проверявшие оценили работу ведомства полпреда Леонида Заковского (Генриха Штубиса) как успешную – «ряд дел оказался особенно цинично сфабрикован, смертные приговоры выносились лицам, на которых не было обвинительного материала. Среди расстрелянных „повстанцев“ то и дело оказывались отслужившие своё сексоты, а начальник секретного отдела полпредства ОГПУ П. М. Кузьмин за протесты против особенно оголтелой фабрикации дел оказался исключён из состава тройки» [87].

Подобные подходы к сексотам (особенно к такой малоценной категории, как временно привлеченные в ходе следствия) активно применялись и в практике алтайских чекистов. В качестве примера можно привести рапорт начальнику Барнаульского оперсектора ОГПУ Жабреву его подчиненного (по делу «Свободных»).

«Барнаульскому оперсектору ОГПУ

…В ваше распоряжение направляю стукача Мазурова Григория43. При проверке сведений, данных Мазуровым оказалось что часть таковых им была дана вымышлено, последнее подтвердилось, когда я взял его в работу, то он мне сознался в этом и в результате оказалось что он на собраниях организации совершенно не был и на Подшивалова показал ложно в чем также признался (смотри агентур. материал и протокол допроса Мазурова). Со своей стороны считаю необходимым Мазурова не только за провокацию, но и во избежание компрометирования нашего органа, выселить из пределов нашего округа или приобщить к этому же делу и дать ему по заслугам. Уполн. ГПУ по Уч-Пристанскому р-ну Галактионов 9.11.1930 г.» [83, т.4, л.176—176об].

Таким образом, модель конструирования «массового заговора», заложенная еще в 1920—21 г. в базовом для Органов в Сибири деле Крестсоюза (при полпреде ВЧК/ОГПУ Иване Павлуновском), оказалась в 1930 г. широко востребованной.

Нет сомнений в существовании тогда на Алтае реального протестного ядра – многочисленных групп людей, готовых к публичному или даже к вооруженному протесту против террора советского режима. Однако, степень их организованности, территориальной структурированности, идеологизированности представляются существенно и сознательно завышенной авторами разоблачительных отчетов – полпредом Заковским и его доверенным исполнителем на Алтае – начальником Бийского окротдела, а с осени 1930 г. – уже начальником курировавшего весь Алтай Барнаульского оперсектора44 ОГПУ Иваном Жабревым.

Хотя история алтайского антикоммунистического подполья того времени недостаточно документирована и требует продолжения ее исследования, имеющийся массив документов на сегодня рисует следующую картину.

В начале 1930 г. в связи с начатым советским режимом резким увеличением гражданского противостояния, ОГПУ в Сибири также начало подготовку к подавлению ожидаемых протестов. Работа с большим массивом архивных документов приводит к выводу о том, что с целью удовлетворить транслируемый свыше «соцзаказ», а также получить максимальную личную (карьерную) выгоду, эта подготовка велась полпредом Заковским и его доверенными подчиненными (и эта ситуация в Сибири совершенно не уникальна) преимущественно в рамках рекомендованных свыше схем, предполагающих делать упор на следующем.

– Разоблачаемые группы должны находиться на связи и под влиянием иностранных центров – как связанных с иностранными спецслужбами, так и со структурами белой эмиграции.

– Разоблачаемые группы должны выглядеть сложной структурированной сетью заговорщиков.

– Эти группы должны иметь разработанную, внятную, предельно враждебную большевизму и формализованную (подготовленная программа, флаг и т.п.) идеологию.

Именно в таком ключе полпредство ориентировало местные органы ОГПУ, выполнявших этот «соцзаказ» с широким использованием пыток арестованных и фальсификаций.

Тем не менее, я постарался собрать в книге максимально широкий (на сегодня) список подобных групп на Алтае – как имеющих признаки фальсификации (и даже однозначно фальсифицированные), так и выглядящих (хотя бы частично) реальными. Часть таких групп носит смешанный характер – например, центральная группа структуры сопротивления выглядит реальной, но в ходе следствия чекисты «пристегивают» к ней явно сомнительные периферийные группы.

Хотя информации по всем заявленным подпольным организациям в силу закрытости архивов на сегодня недостаточно (и работа историка здесь требует продолжения), я по-прежнему придерживаюсь версии, что в реальности тех лет можно говорить прежде всего о большом количестве слабо связанных и необеспеченных ресурсно людей, действительно стихийно и массово объединявшихся на местах в протестные и даже повстанческие группы – на фоне моря отчаяния и негодования, которые вызывали в то время в народе действия режима. При этом участники реального протеста часто были дополнены группами, сконструированными Органами из числа случайных жертв террора (преимущественно подобранными из регистрационных реестров и донесений агентуры по «анкетным» данным).

Даже стоящий на позиции максимальной оценки фальсификаторской составляющей в работе Органов Алексей Тепляков в этой связи признает наличие в Сибири «очень немногочисленных настоящих антиправительственных организаций или инициативных групп, которые хранили оружие и боеприпасы, собирались бежать за границу, распространяли листовки, антибольшевистские слухи и пр., но весьма редко действительно готовили вооружённое выступление против власти» [100, с. 296—297].

История алтайского сопротивления описана здесь, но истории многих из этих людей еще ждет новых исследований.

7.3 Заграница нам поможет? Советская тайная полиция при работе по сопротивлению всегда была ориентирована на поиск «иностранного следа». Это имело источником идею «осажденной крепости», все соседи которой только и мечтают как-нибудь досадить и напакостить. Такое видение мира стало одной из основных составляющих раннесоветского государственного менталитета. Годами эта тема активно пропагандировалась с самого верха советской властной пирамиды. Рассказы о засылаемых из-за границы врагами шпионах и диверсантах пронизывает бесчисленные образцы советского массскульта – книг, плакатов и кинофильмов.

На практике такое мировоззрение выливалось в ориентацию репрессивной машины на постоянные поиски внешнего фактора в любом случае народного протеста. В ситуации народного восстания 1930 г. в Сибири это вылилось в то, что полпредство ОГПУ активно ориентировало местные органы госбезопасности на Алтае на поиск зарубежных агентов, прибывших сюда для его подготовки.

«По ориентировке ПП ОГПУ по ЗСК в текущем году на территории бывшего Барнаульского и Бийского округов Сибкрая, расположенных в предгорьях и горах Алтая, зарубежными к-р объединениями (Китай) переброшены ряд эмиссаров со специальными поручениями по к-р работе с задачей подготовки и поднятия массового восстания против Соввласти,» – так описывал общие задачи Органов в этой связи осенью 1930 г. Иван Жабрев (уже в должности начальника Барнаульского оперсектора ОГПУ) [83, т.12, л.1].

Однако, ни в одном из многочисленных инцидентов на Алтае, несмотря на настойчивые поиски, по явно неохотному признанию Жабрева, Органы так и не смогли найти сколько-нибудь убедительный иностранный след.

При этом, внедряемые в антиправительственные группы их агенты-провокаторы активно будировали эту тему. Алтайских крестьян и горожан они пытались убедить в наличии реальных связей псевдо-заговорщиков с заграницей – с Монголией и Маньчжурией, где якобы расположены готовые вторгнуться в Советскую России сформированные эмигрантами отряды. Особенно популярны были спекуляции именем атамана Семенова, мирно проживавшим в те годы в Японии.

Образ советской пропаганды: одноглазый партизан-диверсант из Маньчжурии рассказывает товарищам о своем последнем рейде в Советскую Россию. Фильм «На границе», 1938.

7.4 Монголия. Ситуация в Монголии, однако, показывает, что практически уже после окончания Гражданской войны (примерно с 1923 г.) она вполне контролировалась местными властями (причем не только в Халхе, но и в граничащих с Алтаем отдаленных и малонаселенных местностях Западной Монголии). Советско-монгольская граница в Алтайских горах, хотя и охранялась, но была тогда вполне проницаема (здесь можно вспомнить известного алтайского повстанца из старого зайсанского рода Кармана Чекуракова, которого после амнистии за Гражданскую войну почти все 20-е годы ОГПУ подозревала в том, что он стал профессиональным контрабандистом) [127, л.2,18].

Но вот русские из Монголии в те годы в массе не очень-то спешили на историческую родину, вести откуда становились все мрачнее. Русская община в Монголии тогда еще была довольно объемной и была настроена индифферентно или антисоветски, но ни о каких базировавшихся там «отрядах» и т. п. не могло быть и речи.

Об этом уверенно свидетельствует составленный еще в декабре 1923 г. для АлтгубРКИ доклад Монгольской экспедиции, посланной туда из Барнаула «Монголгосторгом» – товариществом, созданном рядом предприятий алтайской столицы. Подробный отчет о «Политической обстановке в приграничной Монголии» рисует ситуацию уже на 1923 г. на обширных примыкающих к Русскому Алтаю территориях как совершенно мирную. Максимумом негатива, «злонамеренной агитации белогвардейских элементов», было мнение о том, что на торговлю с Советской Россией едва ли стоит надеяться. Экспедиция вполне ожидаемо не только не обнаружила в Монголии готовых вторгнуться в СССР белогвардейских отрядов, но констатировала, что основная позиция русских в Монголии – политическое безразличие. «Интересы этих колонистов в большинстве не идут дальше обеспечения личного благополучия и рассматривать их как форпосты русского влияния совершенно невозможно» [191, л.184].

В то же время, доклад переполнен опасениями и примерами негатива со стороны общины местных китайцев, еще недавно правивших Монголией как своей провинцией.

С каждым годом, с упрочением просоветского режима и ростом прямого советского влияния в Монголии, такая ситуация должна была только углубляться.

7.5 Китай. Работа с большим массивом документов б. Пражского архива русской эмиграции45, не позволяет увидеть зловещую повстанческую базу и среди русской диаспоры в Китае. Здесь также видна совсем иная картина: неприятие и ненависть к Советскому режиму сочеталась у русской диаспоры с критической нехваткой ресурса и пониманием бессмысленности вооруженного противостояния с находящимися на пике силовой формы Советами.

Действительно, документы говорят нам о большой массе русских людей, оказавшихся тогда за пределами своей Родины (в том числе, выходцев с Алтая). Так, в докладе Комитета защиты прав и интересов русских в Шанхае, направленном 12.9.1925 в президиум Русского национального съезда в Париже, общее количество русских эмигрантов в Китае оценивалось на тот момент в 200 тыс. человек. «Наиболее крупными пунктами расселения русской эмиграции в порядке численности такового являются: полоса отчуждения КВЖД и город Харбин, Синьцзянская провинция, Шанхай46, Мукден, Чанчунь, Тяньцзинь, Пекин, Ханькоу» – утверждает документ [148, л.44—45].

Однако, величина русской диаспоры при этом сочеталась с крайним недостатком находящегося в ее распоряжении материального ресурса. Да, многие из этих людей были крайне негативно настроены к большевистскому режиму (как, впрочем, и миллионы людей внутри Советской России). Однако, лишившиеся всего, массово вынужденные во враждебном инокультурном окружении тяжелым ежедневным трудом добывать насущный хлеб, они в лучшем случае могли лишь тихо собираться, ругать большевиков в своих газетках и не представляли никакой реальной угрозы для мощной и безжалостной красной диктатуры.

Эта ситуация в полной мере раскрыта в докладе председателя Совета и Правления Восточного казачьего союза47 полковника Березовского48 (Харбин, 26.12.1926) в Правление казачьего союза в Париже. Объединяющий остатки казачьих войск востока России харбинский союз с горечью отмечал, что оказавшиеся в Китае «далеко не все Войсков. Правительства сохранили в своих руках средства, большая часть этих правительств никаких средств не имеет. Но некоторые Войсковые Правительства, как например Правительство Дальнего востока Казачьих войск успели вывезти из России кое-какие средства. Это обстоятельство, конечно, должно иметь особое значение ввиду того, что вообще казачья эмиграция средствами не обладает и в большинстве своей массы не только рядовых казаков, но и офицерства и интеллигенции живет службой или поденной работой в частных предприятиях, а чаще физическим трудом» [149, л.55].

Личность самого алтайского казака Березовского была ярким примером его оценок: в Китае «казак неимущий» (по собственному определению) работал в то время приемщиком зерна и продавцом муки на мельницах, счетоводом, был безработным, продавал книги и газеты.

Примером неспособности противостоять Советам не только вторжением на их территории – но даже и в тех случаях, когда вооруженные советские отряды проводили террористические рейды на территории Китая и разоряли приграничные поселения русских эмигрантов, стали трагические события конца 1929 г. в Трехречье. Вероятно, их можно считать периферийным эпизодом военного конфликта на КВЖД (в вялых приграничных боях в ходе которого участвовал осенью 1929 г. переброшенный на границу из Барнаула 63 СП). Руководителем карательных рейдов в Трехречье исследователи называют бывшего командира партизанского полка из Забайкалья Степана Толстокулакова49 [153, с.139], однако о ведомственной принадлежности карателей данных нет (вероятнее всего, это могли быть действовавшие по заданию советских спецслужб созданные при ОГПУ местные комотряды).

Трехречье – малонаселенная историко-культурная область на севере современного автономного района Внутренняя Монголия (КНР), осваивалась забайкальскими казаками с конца 19 в. После того, как здесь осели казаки-эмигранты и русские крестьяне, бежавшие из России от голода и начавшейся коллективизации, русское население области выросло (на пике – до 11 тыс. человек). Осенью 1929 г. русские поселения стали подвергаться нападениям советских вооруженных отрядов, сообщалось о фактах массовых убийств мирных жителей50, их похищениях и насильственном уводе в СССР. Однако, 200-тысячная русская община в Китае никак не смогла отреагировать на геноцид, кроме как сборами в пользу пострадавших [151, л.26] и посылкой телеграмм в адрес мировых лидеров (Приложение 7).

Китайские военные власти, впрочем, создали там несколько иррегулярных милиционных групп из русских эмигрантов (во главе с Иваном Зыковым и Иваном Пешковым), деятельность которых непропорционально активно освещалась тогда советскими газетами (в том числе, и на Алтае). Однако, вероятность участия этих маленьких отрядов в нападениях на советскую территорию сомнительна (хотя проблема и требует дополнительных исследований). Даже советские газеты на Алтае того времени обвиняли их лишь «в налетах на мирное население Трехречья и Хайлара» [4, 1930, 7 июня].

Образ советской пропаганды: русский антикоммунистический партизан ведет ведет японских захватчиков на территорию СССР. Фильм «На границе», 1938.

Лишь к 1933 г. ситуация в Маньчжурии изменится – оккупировавшие ее и создавшие марионеточное Маньчжоу-Го японцы добьются перебазирования туда атамана Семенова и станут спонсировать развивавшуюся вокруг его имени военно-разведывательную активность с привлечением к ней русских эмигрантов – в т.ч. из их новой массовой волны, вызванной коллективизацией.

Однако, в описываемое нами время Семенов еще мирно жил в Нагасаки и уж если и помышлял что-то в отношении покинутой Родины, то скорее не вторгнуться в ее пределы во главе мифических «эмигрантских войск», а о том, как бы половчее и повыгоднее выстроить новые отношения с большевистским режимом (Приложение 6).

Таким образом, на сегодня можно сделать вывод о том, что до момента оккупации Маньчжурии японцами какой-либо реальной системной активности против СССР русская эмиграция в Китае не имела возможности вести – и не вела. Если какие-то сомнения в отношении советской пограничной полосы и остаются, совершенно уверенно такой вывод может быть сделан в отношении дальних акций – засылке в Сибирь агентов, диверсантов и т. п. Напротив, именно советский режим предпринимал такие действия регулярно и максимально активно. Советская агентура пронизывала пограничные провинции Китая и Монголии, за границей СССР красными регулярно проводились силовые спецоперации (Дутов, 1921, Анненков, 1926) и даже масштабные войсковые операции (Бакич, 1922, Трехречье, 1929).

7.6 Европа. Братство Русской правды. Почти такой же вывод можно сделать и о русской эмиграции в Европе. Хотя в ходе первого постреволюционного десятилетия известны ряд рейдов/нелегальных поездок эмигрантов в Советскую Россию, практически все они были либо провокациями советских спецслужб, либо суицидальными действиями отчаявшихся людей (напомним случай с захватом Савинкова). И к тому же территориально они охватывали лишь Европейскую Россию.

Единственное, что оставалось в этой ситуации в реальном распоряжении эмиграции – это публикации в своих малотиражных изданиях сомнительных текстов о подъеме повстанческого движения в СССР. Вполне символична здесь опубликованная осенью 1925 г. журналом «Русская правда»51 якобы «доставленная из Советской России народная песня, являющаяся русской переделкой „Интернационала“… Она уже и теперь поется во многих повстанческих отрядах» [205, Л.92об].

От Петербурга до Алтая

Уж просыпается страна

Священной местию пылая

Вскипает Русская весна.

«Братство Русской правды» (БРП), одним из проектов которого был этот журнал, перестало сейчас однозначно восприниматься историками как стопроцентная эмигрантская мистификация – после недавней находки его архива, приобретенного в 2021 г. Гуверовским институтом войны, революции и мира и ряда недавних отечественных публикаций.

Некоторые из них, однако, представленные как доказывающие реальность широкой подпольно-диверсионной деятельности БРП в Сов. России, едва ли выглядят особо доказательными. Речь идет, например, о статьях «полицейских историков» из Хабаровска – Николая Егорова и др. сотрудников ФСБ. Авторы приводит в них большой список диверсий в 20-е годы на транспорте и связи в Забайкалье, Приамурье и Приморье, в совершении которых обвиняют диверсантов, подготовленных и засланных русскими эмигрантами в Китае. «С 1923 по 1928 год были полностью ликвидированы 22 „белопартизанских“ отряда общей численностью около тысячи человек, задержаны более 100 диверсантов,» – резюмирует Егоров [206, 2012, 19 мая]. Однако, ссылки на архивные документы ЦА ФСБ, верифицирующие эти факты, в публикации отсутствуют (хотя ее авторы явно имели возможность доступа к ним). Но процитированный финальный вывод сделан со ссылкой лишь на советскую книгу 1968 г. издания. И хотя упоминание БРП как одного из организаторов массового враждебного проникновения в СССР из-за границы у автора присутствует, оно, похоже, стоит недалеко от раннесоветской кинопропаганды.

Здесь мы можем вспомнить (как образец этого нарратива) выпущенный в 1938 г. «Ленфильмом» полнометражный художественный фильм «На границе» (18 млн зрителей), где живущие где-то далеко на границе (в Сибири или скорее даже на Дальнем Востоке) советские люди подвергаются серии нападений белогвардейских формирований из-за кордона. При этом в сцене допроса главного отрицательного героя фильма – бежавшего в Китай из Владивостока подражающего Есенину (!) русского поэта (и троцкиста) – он, после долгого отказа в признании, что он диверсант, в финале заявляет: «Меня послало Братство Русской Правды!»

«Я – Волков! Меня послало Братство Русской Правды!» Фильм «на границе», 1938.

Обобщающим современным трудом о БРП можно считать книгу проф. Петра Базанова. В нем упоминается многочисленные попытки проникновения Братства на советскую территорию (преимущественно, на Западе, Северо-Западе и Дальнем Востоке), основанные, в значительной мере на провинциальных архивах ФСБ РФ. При этом автор признает в наследии БРП и существенную вымышленную составляющую. Так, говоря о «Русской правде», он признает, что «разделы, посвященные внутрироссийским боевым операциям, относятся к чисто саморекламе, мало имеющей общего с реальной действительностью» [207].

Однако, сегодняшняя недоступность документов из архивов спецслужб и значительный (а с начала 30-х годов – преимущественный) уровень фальсификаторской составляющей в этих предельно непростых для работы историка архивных источниках, по-прежнему оставляют открытым вопрос о степени реальности БРП и его влияния на внутреннее сопротивление в Сибири.

В итоге, подобные исторические сюжеты не могут не приводить нас вновь к выводу о том, что деятельность подобных БРП групп и советских чекистов составляла своего рода комплиментарную пару. Одни строили свою жизнь вокруг того, что добывали и тратили финансы мутного происхождения на изготовление макулатурных тиражей сомнительной антибольшевистской агитации, другие же зарабатывали награды и звания, пугая советских вождей «пресечением» враждебного заграничного проникновения в СССР (преимущественно выдуманного). И лишь кровь и страдания наших соотечественников, казненных и отправленных в концлагеря в результате этих игр – как невинных жертв, так и участников антикоммунистического сопротивления – были здесь совершенно реальны…

Во всяком случае, фонды Пражского архива показывают – о том, что происходит за Уралом, европейская эмиграции не знала практически ничего, питаясь совершенно фантастическими слухами. Здесь можно упомянуть единственный для данного периода, найденный при объемного просмотре Пражского архива, документ о том, что, по мнению эмиграции, происходило в советской Сибири – абсолютно сказочный текст 1925 г. о похождениях на Алтае «повстанцев генерала Белова». Журнал БРП «Русская правда» в номере за сентябрь-октябрь 1925 г. в разделе «В Советской России (хроника бунтов и восстаний)» повествует о том, что «в Западной Сибири в Алтайской области до сих пор, уже два года, держится вождь крупных повстанческих отрядов генерал Белов, владея городом Змеиногорском и всей округой. Этим летом ему удалось даже на три дня неожиданным налетом взять Томск, где большая часть коммунистов и чекистов была согнана им в один дом и сожжена. Красным газетам строго запрещено про это писать» [148, л.92].

Позиции демонстративного невмешательства в дела Советской России придерживались в описываемый период на территории Сибири и немногочисленные там официальные представители иностранных государств. Так, когда в феврале 1930 г. экзальтированный активист действовавшей в Бийске подпольной группы «Народная воля» обратился в германское консульство в Новосибирске с просьбой о финансовой помощи, к последующему разочарованию арестовавших его чекистов он вполне ожидаемо получил от веймарских чиновников однозначный отказ [129, л.150].