Читать книгу За морем – Мангазея. Киприанов след. Наследники Киприана - Группа авторов - Страница 11

В тот раз, когда Семенке удалось так ловко уйти от ватажников Никифора, попутный ветер был его верным спутником. Ровный и сильный, он туго выгибал парус казачьего струга, заставляя его все быстрей и быстрей скользить по волнам. От этого легко было на сердце, не хотелось думать ни о чем тревожном, и уже не казалась трудной предстоящая дорога. И все же к полудню Семенка понял, что ему нужно было выбирать: рискнуть и в одиночку направиться «поперечь» моря, затем сухопутьем выйти к Камню – Уральским горам, а уж оттуда держать путь на Русь или идти, подниматься берегом до устья Оби и далее до владений самоедского князя Мамрука, всегда, по слухам, помогавшего путникам-мангазейцам.

Вздохнув, Семенка оставил на время рулевое весло, встал в струге, держась за мачту. Водная пустыня от края и до края неба мерно вздымала небольшие приплюснутые волны. Вблизи же они появлялись только изредка – выкатывались из толщи водных глубин и тут же, сникнув, извивались замысловатыми узорами пенных кружев. И все же, как показалось Семенке, море при всей его доброте и спокойствии таило до времени коварство и силу, против которых он был ничто в своем утлом, узеньком струге. И тогда, махнув рукой, Семенка покрепче надвинул шапку и, вновь взявшись за рулевое весло, направил струг вдоль берега.

Почти две недели шел Семенка обскими низовьями и самой Обью, пока впереди не показался ступенчатый мыс с мощно выгнутыми боками. Вскоре ветер сорвал сизое покрывало, венчающее его вершину, и мыс тут же закрыл собой полнеба, нависнув над пенной кипенью вод.

Под кручей, у самого берега, меж замшелых каменистых валунов рассыпались полукругом десятка два задымленных чумов. Чуть выше виднелся чум пообширней и почище. Перед ним на высоком шесте покачивалась белоснежная оленья шкура и торчало несколько палок с насаженными на них головами деревянных идолов-сядаев.

Стоянку обдорского князя Мамрука Семенка узнал сразу, здесь он бывал и ночевал в ту пору, когда шел с отрядом Реброва в Мангазею. «Неужто запомнил меня самоедский боярин сей? Ежели так, то знать надобно, как с ним речь вести, в котору сторону податься…»

Семенка только причалил к берегу, как из большого чума вышли два крутых в плечах самоеда с копьями в руках, встали у откидного полога, заменяющего дверь. Тут же к ним присоединился старый мрачный шаман, кухлянка которого была плотно увешана пестрыми лентами, побрякушками, шкурками песцов и чернобурых лисиц. Крепко сжимая рукой большой коричнево-грязный бубен, шаман трижды ударил в него колотушкой, и тогда из-за полога чума показался грузный, неторопливый в движениях самоед.

Кухлянка его, из белого оленьего меха, была затейливо расшита узорами из суконных полосок, на груди, на массивной серебряной цепи, висела, тоже из серебра, полукруглая гривна, знак княжеского достоинства. Семенка и ранее видел Мамрука, поэтому тут же уважительно поклонился ему.

Видно было, что Мамрук очень дорожил гривной, пожалованной ему по указу царя тобольскими воеводами: часто, с горделивым видом поглаживал ее пальцами, без надобности передвигал из стороны в сторону.

Семенка, сообразив, что дожидаться вопросов самоедского князя ему не с руки, повел речь первым:

– Наказал мне воевода – князь Уваров, перво-наперво узнать о здравии твоем и домочадцев твоих.

– Здоров, здоров, благодарствую князю, – почти правильно выговаривая русские слова, ответил Мамрук, и тут же сам спросил: – А каково князь пребывает?

– Слава богу, и на руку тверд, и на ногу быстр, и глазами зорок, в заботах – службу государеву правит.

– Так, так, – кивал головой Мамрук, и хотя лицо его в эти минуты выражало внимание и благодушие, Семенке показалось, что он ждал от него совсем других слов. Чтобы подтвердить свое требование, с которым он собирался обратиться к Мамруку, Семенка далее повел разговор столь напыщенно, что даже чуть струхнул в душе.

– Я потому один вперед послан, штобы путь хорошенько проведать, казаков и воеводу березовского упредить, што будут к ним в скорости служилые мангазейские люди. А еще наказывал мне князь Уваров, штобы ты и людишки твои поруху делу сему не чинили, а помощь штобы от вас и оленями, и припасами всякими была.

– А чего другого воевода не наказывал тебе? – Мамрук насупленно и испытующе уставился на Семенку.

– Да нет, все поведал как есть, – смело отвечал тот.

В разговор вступил молчавший до этого шаман. Глядя на него, Семенка насторожился, подобрался весь: «Еще наплетет чего супротив меня баальник сей, вона как глазищами-то своими волчьими поводит…» Семенка тут, как говорится, попал в самую точку, так как в эту минуту шаман выговаривал Мамруку:

– Слова этого человека лживы, разве ты не видишь, что он только смело открывает рот, а нутро его трясется, как у попавшего в капкан песца? Его нужно поджарить у костра, и тогда он скажет слова правды.

– Подождем, – уклончиво отвечал Мамрук, – ожидание – умение мудрых.

Все больше тревожась в душе, Семенка все же решил не отступать и тут же уважительно, но настойчиво осведомился у Мамрука:

– Так как же, князь, каково слово твое будет – поможешь мне аль нет?

– Люди воеводы – наши гости, поможем тебе, но сейчас время трудное, снегу мало есть, олешка быстро не побежит. Пока живи – мясо, рыбу ешь, потом олешка поедешь, я велю.

Чувствуя, что Мамрук хитрит, не договаривает что-то, Семенка вида не подал, лишь поклонился, кратко сказал:

– Ждать не могу, наказывал мне воевода, штоб шибко шел.

– Ждать надо! – повторил Мамрук, и в голосе его послышалось недовольство. Махнув рукой, он направился к чуму, как бы давая понять Семенке, что князю здешнему нельзя прекословить.

Как только Мамрук, отпустив Семенку, вошел в чум вслед за шаманом, в облике обдорского князя произошла разительная перемена. Он ссутулился, сжался весь, будто его придавило тяжестью какой, подобострастно поглядывая на шамана.

– Русские, повесив тебе на шею вот это, – шаман презрительно ткнул пальцем в гривну, – видно, лишили тебя разума: скоро ты совсем будешь ползать у их пяток, как побитая собака…

– Я всегда слушался тебя, великий, – совсем уже приниженно пробормотал Мамрук.

– Не меня, не меня! – затрясся вдруг, как бы выбрасывая из себя слова, шаман. – Её ты должен почитать и слушать постоянно, ту, которая повелевает всеми нами и всем миром!..

Он опустил руку за пазуху, рывком выхватил оттуда что-то мелькнувшее желтым и поднес к глазам Мамрука. И тогда могущественный обдорский князь, которого знали и боялись все жители обдорской и мангазейской тундры, поник головой и, присев на корточки, уперся руками в землю в знак полной покорности и повиновения.

Если бы Семенке было известно об одном сговоре, существовавшем между Мамруком и князем Уваровым, то он все бы силы приложил к тому, чтобы как-нибудь да уйти из стойбища самоедского князя. По этому сговору было условлено, что любой человек, прибывший из города от воеводы, обязан был иметь условный знак – песцовую шкурку с большой воеводской печатью. Всех прочих, не имеющих такого знака, кто бы они ни были, Мамрук обязан был доставлять в Мангазею. Он и с Семенкой, не задумываясь, поступил бы так, но его до времени удерживал независимый вид казака и то, как смело вел он разговор с ним, с князем.

Некоторое время Мамрук ждал, что вот-вот прибудут остальные казаки, везущие, как он предполагал, воеводский знак, но дни шли за днями, из Мангазеи никого не было, и тогда Мамрук понял, что его обманули.

Беспощаден был в гневе обдорский князь. Однажды утром Семенка проснулся оттого, что тело его ныло, как придавленное тяжким грузом. Он безуспешно попытался пошевелить одной рукой, второй, потом ногами и, наконец открыв глаза, с удивлением увидел, что связан, вернее, плотно спеленут оленьими шкурами и ремнями.

– Вот те раз! – подивился Семенка. – Это пошто ж меня нехристи так упеленали? В эту минуту он увидел Мамрука. Тот стоял неподалеку и не мигая смотрел на Семенку. Так неуютно стало тому от этого взгляда, что он поежился, поджался, насколько это было возможно в его положении, и, объятый тревожными предчувствиями, мысленно перекрестился, произнес про себя знакомое с детства заклинание от дурного глаза.

Мамрук, напыщенный и недоступный пуще прежнего, медленно поднял руку с оттопыренным указательным пальцем и тут же ткнул им в сторону Семенки. Того сейчас же подхватили мамруковы слуги, привязали стоя к нартам, чуть поослабив ременные петли на ногах.

Вначале Семенка не понял, что замышляют самоеды, – торопливо, насколько это было можно, осмотрелся, крутя головой. Но вот оленья упряжка тронулась, заскользили нарты, и вместе с ними как мог двинулся Семенка, босой по мерзлой острой траве.

Откинуться назад ему не давали ремни, а стоило чуть склониться вперед, тут же упирались в грудь и живот укрепленные на нартах короткие острые палки, так что приходилось бежать, держа высоко задранную голову, вытягивая до отказа шею.

Шкуры на теле и ремни ниже пояса не позволяли делать широких шагов, приходилось невольно семенить ногами мелко-мелко, подпрыгивая раз от раза все выше и выше.

Боль, вспыхнувшая в окровавленных, рассеченных травой ногах, ударила в колени, в поясницу, свела грудь и тут же ухнула вниз, вновь впилась десятками пиявок в ноги. А олени, все убыстряя бег, неслись по тундре, резко выбрасывая ноги, отчего шаг их казался невероятно широким: раз, другой, десятый и вот уже они, не останавливаясь, казалось, взмоют в небо, помчат меж влажной рыхлости облачных дорог.

Не выдержав, Семенка безвольно поджал ноги: «Пусть волокут дале так, изверги! – мелькнуло в голове. – Все едино вот-вот Богу душу отдам…» Но тут же сотни огненных кнутов так обрушились на ступни и колени, полоснули, прожгли их, что Семенка сам рванулся вновь, как мог устремился вперед.

…Вставало, падало небо, рассыпалось лучами, с хрустом и звонами обрушивалось на голову. Теперь уже не только в ногах Семенки, а вокруг, во всем мире буйствовало беспощадное пламя, сжигая небо, тундру, морозный воздух. И нельзя было ни дышать, ни жить, ни уйти хоть на минуту от этого всепоглощающего беспощадного пламени.

Очнулся Семенка уже в пути, трясясь и раскачиваясь в нартах. Каменно немело тело, но особенно мучительной была боль в ступнях и коленях, все еще не оставляющая Семенку после «мамрукова наказания». Его провожатые, или сторожа при нем, шут их разберет, были злы, немилостивы, а если доводилось им говорить что, то все с окриком, с руганью. Бывало, и на землю сбрасывали Семенку после дневного пути, как куль какой, прости господи, а уж кормили так скудно, что у него живот подвело.

На пятый день пути в Мангазею, а то, что его везли туда, Семенка слышал от самих самоедов, случилось такое, что Семенка и не знал уж, как назвать: божьим соизволением, удачей, а может, и шальным везением, которое судьбу его совсем по-иному направило.

С утра с короткими перерывами шли один за одним снежные заряды, и потому самоеды все время поторапливали оленей, стараясь поскорей вырваться из белесой круговерти.

Семенка как мог мостился на нартах: безуспешно кутался в рваную малицу, подтягивал ноющие ноги в опорках меховых сапог, пытался подсунуть их под мешки из оленьих шкур, привязанных к нартам.

Очередной снежный заряд кончился, но Семенка на дорогу не смотрел, даже головы не поднимал, а тут глянул случайно, и оторопь его взяла. Совсем рядом, на пригорке, выросли-встали два матерых, злобно ощетинившихся волка. Олени тут же сбились с шага, метнулись в сторону раз и другой, и вдруг так рванулись вперед, что Семенкин возница, не удержавшись, выпустил из рук шест и тяжело упал в хрусткую от мороза траву. Шест пребольно стукнул Семенку по спине, но он, не обращая внимания, ловко подхватил его, взмахнул над головами оленей, крикнул погромче, но они и без того, стремясь поскорее избавиться от страшного соседства с волками, неслись уже что было сил.

– Вот повезло, ай, повезло, ну, наконец-то, господи! – крикнул и всего-то Семенка, как все вокруг вмиг потемнело, завыло, а взбунтовавшийся снег принялся в сто кнутов нахлестывать и без того ошалело несущуюся упряжку Семенки.

Только к вечеру остановился он на ночлег в редколесье у старого завала из полусгнивших бревен. Тут же наползла темнота и, густея на глазах, стала вскоре такой непроницаемой, что, казалось, больше уж никогда не будет ни света, ни дня.

И все же настал завтрашний день, и он начался для Семенки с беспокойства, что пришло к нему прилипчивой хворью. Вот и повезло ему: была у него и свобода, и добрая оленья упряжка, и мяса и рыбы сушеной на нартах вдоволь, а как и куда путь держать, он не знал. Поразмыслив немного, он решил выбираться к устью какой-нибудь речки, чтобы потом продолжить путь водой. Вскоре встал на дороге Семенки плотный могучий лес, и ни вправо, ни влево конца ему не было видно.

«Видать, леший баловался здесь», – невесело усмехнулся Семенка при взгляде на вывороченные и наброшенные друг на друга замшелые ели и сосны, сцепившиеся в могучем единоборстве извилистыми корнями, на широченные, в два-три обхвата, пни некогда шумевших здесь лиственниц. Нечего было и думать лезть с упряжкой в эту чащобу. Только одного оленя, вожака, оставил Семенка, погрузил на него немудреные припасы, остальных же оленей отпустил на волю.

Лес встретил Семенку неприветливо. Не было здесь и близко задумчивой легкости, мягких шорохов и волнующего трепета подмосковных дубрав, где родился он и провел детство.

С каждым шагом становилась все неприветливее и без того мрачная чащоба. Там и сям за деревьями виднелась болотная зыбкость. Черные окна ее в окружении пышной бахромы из гниющих трав курились тяжкими синеватыми испарениями. Здесь же дыбился молодой пихтарник, увитый от гибких вершинок до корней длинными бородами, порослью молочно-белых волокон лишайника.

Под утро, когда сон был особенно крепок, привиделось Семенке, что он умер, заблудившись в этом проклятом лесу, и что зовут его на Страшный суд и расправу небесные ангельские трубы. Звуки их как бы наваливались нестерпимой тяжестью, почитай, что разрывали уши дьявольским стонущим многоголосьем.

Проснувшись, Семенка оторопело закрутил было головой, поглаживая плечо, ушибленное о корень сосны, но тут же приник, прижался к земле. Уже не во сне, а наяву зазвучал над лесом заунывный, стонущий вой, будто и впрямь неподалеку выпевали небесные трубы конец света, а заодно и его, Семенкину, погибель.

Он и досыпать не стал, какой уж тут сон, – вскочил, помолился на всякий случай и только увидел, что остался совсем один: за ночь олень сумел как-то разорвать сыромятный ремень и убрести неведомо куда. Хорошо еще, что мешок с десятком сушеных рыбин был под головой у Семенки. На этот раз он и про еду не вспомнил, перекинул мешок через плечо, зашагал прочь от этого места, заторопился. Проклятые трубы нет-нет да и подгоняли его своим утробным воем, не поймешь – или пугали Семенку, или насмехались над его страхами.

Уже совсем рассвело, когда он впервые за все это время вышел на большую поляну и тут же увидел прямо перед собой большую стрелу, наклонно воткнутую в землю. К древку ее были привязаны желтый лоскут и небольшой кожаный кошель. Семенка вознамерился было ознакомиться с его содержимым, когда, оглядевшись, увидел, что стрел с лоскутьями и кошелями здесь десятки. Удивило его то, что все лоскутья были только желтого цвета, усыпавшие все, что было набросано вокруг: нарты с грузом, забытые или нарочно оставленные здесь, оружие, посуду, полусгнившие оленьи и медвежьи шкуры, вырезанные из дерева идолы-сядаи и даже несколько людских черепов.

Вскоре ему стали попадаться завалы из длинных сосен, укрепленные по краям большими кольями. Пробраться здесь можно было только по узким переходам, да и то с оглядкой, так как вокруг во множестве торчали заостренные деревянные шипы.

Поранив руки и изодрав одежду, Семенка вышел к ровной каменистой площадке. Чуть поодаль высились камни покрупней, а за ними торчали из земли несколько гладко отесанных могучих бревен, пространство между которыми было закрыто занавесом из оленьих шкур. «И тут постарались нехристи, их, поди, работа», – решил Семенка, как совсем рядом вновь зазвучал стократно усиленный лесным эхо все тот же сатанинский вой. Семенка припал к земле и, уже стоя на коленях, глянул с опаской в прогалину между кустами. Счастье его, что кусты эти стояли плотно и отбрасывали далеко вперед горбатые, перевитые травами корни. Такой барьер неплохо скрывал Семенку или, во всяком случае, давал ему возможность надежно затаиться здесь до времени. Он подумал об этом, ощутив пробежавший по спине холодок, так как то, что происходило в эту минуту на поляне, было совершенно непонятным Семенке и оттого вдвойне страшным.

Заколыхался занавес из оленьих шкур, растянутый на веревках между бревнами, и тут же появились семеро рослых самоедов в длиннополых красных одеждах со связками сыромятных ремней в руках.

«Вязать будут кого, или што?» – едва успел подумать Семенка, как эти самоеды принялись раскручивать ремни над головами. Тут же вдоль их тел, скользя и падая, заструились вниз грязно-коричневые кольца, да и сами самоеды закружились вдруг так стремительно и легко, что их можно было принять издали за огромные буро-красные волчки, запущенные здесь волею невидимого, но близкого волшебника.

В эту минуту упал занавес из оленьих шкур, и Семенка едва удержался, чтобы тоже не закричать, не выдать себя.

Между бревнами, склоненными к центру небольшой площадки, стояла на плоском зеленом камне обнаженная до пояса женщина. Всеми бликами желтого цвета, от нежно-лимонного до золотисто-коричневого, отливало ее лицо, волосы и одежда, вернее, накидка, ниспадавшая широкими складками с левого плеча и веером расходившаяся чуть пониже груди. Неизвестно почему, но Семенка с трепетом ждал, что вот-вот эта женщина скажет что-нибудь такое, что уж и не дышать, ни жить после этого не придется, но лицо ее оставалось каменно неподвижным и лишь полураскрытые губы теплились непонятной улыбкой. Была эта улыбка насмешливой чуть-чуть – самую малость, а за ней если и не виделась, то чувствовалась тайна, и вовсе непостижимая человеческому уму.

Молчание этой женщины становилось непереносимым, как и неподвижность тел самоедов в красных одеждах. В эту минуту солнце брызнуло розовато-водянистыми лучами, и Семенка, еще раз глянув на желтую женщину, ужаснулся. Еще ясней проступила таинственная улыбчивость ее лица, глубже обозначились тени надбровий, вспыхнули, засияли волосы золотисто-радужным ореолом, но теперь уже можно было понять, что это не живой человек, а статуя, идол, порождение чьих-то искусных рук. Уже ощутимей казалась массивность жгутами набранного пояса, чугунная неподвижность чуть разведенных в сторону рук, ищущая цепкость чуть растопыренных и согнутых пальцев.

«Золотая баба!» – едва не вскрикнул Семенка, вспомнив рассказы старых казаков о самоедском идолище. – Так вот она какая, статуя – не более… Семенка подумал так, охрабрясь всем своим существом, так как силы покидали его, а душа изливалась трепетом, сраженная невидимой, но тяжко ощутимой силой золотого чудища.

– Обман, обман, – быстро шептал Семенка пересохшими от испуга губами, – обман сие – наваждение дьяволово, прочь, прочь, сгинь, рассыпься… Он еще и еще шептал, настойчиво повторяя заклинания, но с отчаянием чувствовал, что силы они не имеют и что злокозненный зов идола вот-вот смирит его окончательно, и он, как и те самоеды, бросится к статуе, закружится перед ней до изнеможения в ликовании мерзостном, бесовском.

Вдруг самоеды, лежащие у ног статуи, как подброшенные, взметнулись на ноги, постояли немного с высоко поднятыми руками, и один за одним скрылись за второй, более узкой, занавесью из оленьих шкур. Вскоре и она упала, и тогда Семенка увидел за спиной идола пристроенные одна над одной белые, отливающие серебром трубы.

Было их много. Семенка взялся было считать, да сбился, так как подул ветер, и трубы, тут же вобрав его дыхание в свое нутро, огласили окрестность пронзительным стонущим воем, что властвуя, казалось, сейчас во всем господнем мире, выпевал славу золотому идолищу.

Как выбрался Семенка из той дьявольской круговерти, он и сам не помнил – шел без остановки всю ночь где наощупь, о деревья стукаясь, где сквозь кусты продираясь. Когда рассвет забрезжил и постепенно все развиднелось вокруг, Семенка забрался в густую траву у корней матерой сосны и впервые за все это время спокойно закрыл глаза, как провалился в пропасть…

Почти сутки проспал Семенка и проснулся на следующее утро, и то потому, что различил сквозь приятную теплоту сна чьи-то голоса. Звучали они совсем близко, и Семенка, обрадовавшись, хотел было поскорее выбраться наружу, как одумался и притих.

Божьим соизволением, не иначе можно было считать то, что снегу столько за ночь намело на поляне. Снег этот и выручил Семенку, так прикрыл пушистым одеялом своим, что не заметили казака преследователи. Два самоеда в темных меховых одеждах с желтыми лоскутами у ворота шли, несомненно, по следу Семенки, злобно озираясь по сторонам. Несколько минут они потоптались на месте, пошли в одну сторону, в другую, потом, поговорив о чем-то, направились назад по своему же следу.

– Плутают… – сразу же определил Семенка. – Снег им мою дорожку сбил. – Сам в прошлом охотник, он хорошо знал неписаное правило таежных людей, что русских, что нерусских: «Потерял след – возвращайся назад в то место, откуда поиск вел – начинай сызнова…» Подождав еще некоторое время, Семенка осторожно выбрался из зарослей травы, отряхнулся и, дожевывая на ходу половинку последней оставшейся у него рыбы, заспешил дальше и уж, конечно, в сторону, противоположную пути самоедов.

Вскоре показалась тропинка, вытоптанная зверьем, следов всяческих тут было множество, а потом меж кустов скупыми проблесками взялась впереди вода, зашумела глухо, невнятно.

– Водопой здесь, – сразу решил Семенка, и тут же, заторопившись, встал вскоре на берегу неширокой, но бойкой речки.

– Плот какой связать можно, да на нем и отправиться восвояси, – решил Семенка, – благо лесу здесь всякого навалено богато… Он затянул потуже опояску, поплевал на руки, как всегда делал перед работой, и уже взялся, примеряясь было за один из лежащих рядом сосновых стволов, как услышал неподалеку ехидный, почти дребезжащий смешок.

Семенка вздрогнул, вскинул голову и попятился, едва не сел на ноги, ослабевшие в одночасье. В нескольких десятках шагов от него стояли все те же самоеды в темных меховых одеждах.

Семенка в мгновение ока осмотрелся и тут же понял, что отступать ему было некуда. Стоял он на мысу, слева завал, справа – самоеды, впереди вода. Он подумал было про свой нож, но что значил этот нож в сравнении с большими копьями самоедов, с их луками и стрелами да еще в таких могучих руках. Понимали это и самоеды и потому не торопились.

Вода! Самоеды отродясь не моются, купания не знают, и хотя на лодках своих остры довольно, ежели в воду попадут – тут же тонут: плавать да на берег выбираться, по их вере идольской – грех несусветный…

Все это, как из пищали выстреленное, промелькнуло в голове Семенки, и он как был в одежде да в сапогах оленьих прямо с мыса, посильней оттолкнувшись ногами, щукой ушел в воду.

Не то что хладом нестерпимым свело тело, а кнутом стегануло раз и другой так, что сердце зашлось, но Семенка плыл и плыл из последних сил под водой, стараясь держаться к светлой полосе, что виделась ему – шла как раз посередине реки.

Когда уж и совсем до отчаянности грудь сдавило и Семенка с широко открытым ртом почти по пояс выскочил из воды, самоедов он не увидел. За это время река унесла его за поворот, и теперь перед глазами был только кустарник, синеватые ели за ним да гибкие сосенки, что склонялись ветвями к пенной толчее волн у водоворота. Семенка тряхнул головой, сыпанул брызгами и, быстро загребая руками, поплыл к берегу.

Недели через три после описанных выше событий в Тобольске в один из субботних вечеров на подворье казака Гурьяна Титова появился донельзя оборванный и исхудалый путник. Гурьян – хозяин хлебосольный, не прижимистый, никогда не отказывал в подаянии ни нищим, ни странникам, да и был сейчас он навеселе, успев хватить после бани добрый ковш браги.

– Эй, Никитишна! – с хохотком эдак окликнул он проходившую неподалеку жену. – А ну, уважь божьего человека – стряпни дай какой да браги зачерпни.

Путника, несмотря на весь его изможденный и неприглядный вид, слова хозяина не только не обрадовали, а даже рассердили. Он как мог посуровее свел брови, поджал было распухшие, покрытые мелкими трещинами губы и с горечью воскликнул: – Аль я за подаянием прибрел к тебе, Гурьян, не признал, што ли?

Гурьян отступил шаг, другой, пригляделся и, сорвав с головы шапку, изо всех сил ударил ею о землю.

– Семенка, ешь твою переешь! Откель ты в обличье таком? – Он бросился к Семенке и с такой горячностью стал обнимать, тормошить и похлопывать его по плечам, что тот едва устоял на ногах. Из прируба вышла жена с куском пирога и кружкой браги в руках, и Гурьян тут же закричал ей: – Никитишна, гость-то какой ноне у нас!.. Да не стой ты пнем, подтапливай баню, Семенка же это, Векшин сын, побрательник мой по воинскому делу, ай ты забыла его?

Не прошло и двух часов, как Семенка с подстриженной бородой, распаренный, в чистом белье, в новом кафтане и сапогах, сидел на почетном месте в горнице Гурьяна Титова. Они уже выпили с ним по одной, по другой, по третьей и все говорили, говорили, перебивая друг друга, вскакивая в запальчивости с лавки, ударяя кулаком по столу. И Семенка, и Гурьян ходили в свое время с Ребровым на Яну-реку, приводили ее под высокую государеву руку, спали у одного костра и пили из чаши одной, бок о бок на стрелы самоедские шли. Только летом нынешним не пошел впервые с Ребровым в Мангазею Гурьян, – занедужил, на раны старые сослался, и только один Семенка, друг наипервейший Гурьянов, знал настоящую причину этого недуга. Звали тот «недуг» Серафимой Никитишной, была она дочерью тобольского стрелецкого сотника, слыла наипервейшей красавицей в городе. Признав Семенку, она с особым рвением принялась потчевать, угощать его, столь нежданного, но дорогого гостя, ахала, крестилась, хваталась за щеки, слушая рассказ Семенки о его злоключениях.

Гурьян с неменьшим рвением поддакивал ей:

– Спокоен будь отныне, Семен – раб божий! – шутливо навеличивал он Семенку, широко размахивая руками. – Отоспишься, отъешься на хлебах моих, аль я што пожалею тебе? Как пора будет по зимней пути, благословясь, с обозом воинским и в Москву спроважу, аль не казаки мы, аль не уважим наказ-просьбицу старшого нашего – Ивана Иваныча Реброва сына, дай ему, Господь, добра всяческого поболе.

Поздно вечером перед сном Семенка решил охладиться.

– Отдышусь малость на морозце, – зевая, сказал он Гурьяну. Гурьян на питье всякое был крепок. Хоть и хватили они за вечер изрядно, он, пока Семенка прохлаждался на дворе, успел еще чарку добрую опрокинуть.

– Да покличь ты его, Гурьян, – забеспокоилась Серафима, – штой-то он столь долгое время на дворе выстаивает, после бани-то да бражничаний ваших оно бы и не к месту.

– И впрямь покличу, – согласился Гурьян. Он вышел на крыльцо и, приглядевшись, в негустых еще сумерках увидел распростертое на земле тело Семенки.

– Ай, перебрал казак пития хмельного, што тебя и ноги не держат! – закричал было шутовски Гурьян, но сейчас же крик этот опалил горло, свел судорогой грудь. В спине Семенки, ткнувшегося лицом в мерзлую лужу, торчала черная стрела с желтым лоскутом на конце.

Наутро к Киприану, не служившему в этот день в соборе, явился взволнованный Савва Есипов.

– Милостив буди, владыко, за беспокойство не кори – дело неотложное.

Киприан лишь приветливо кивнул, откладывая в сторону свитки старинных новгородских грамот, которыми занимался все последнее время.

– Казаки твоей архиерейской стражи, што ночью в очередь караул несли, схватили двух самоедов, тайно из города пробиравшихся. В руки даваться те самоеды не схотели – бились зло, до последнего. Одного из них казаки прикончили, другой у ворот подворья твово приведенный стоит.

Когда Киприан с Саввой и еще с двумя служителями появился у ворот, там уже была немалая толпа местных жителей. Новости, да еще в таком, в несколько улиц, городишке, каким был тогда Тобольск, распространялись мгновенно.

Всем уже было известно о происшествии на подворье Гурьяна Титова, да и сам Гурьян был здесь, едва что не захлебываясь от волнения, что-то рассказывал обступившим его горожанам, размахивая при этом большой черной стрелой с желтым лоскутом на конце.

Здесь же, чуть в стороне, под охраной четырех дюжих казаков стоял связанный самоед, глаза которого на мрачном плоскоскулом лице с неприкрытой злобой косились на окружающих.

При виде Киприана мужчины вмиг сдернули шапки, женщины опустили долу глаза. Савва, с любопытством приглядываясь к самоеду, вдруг едва не вскрикнул, увидев у воротника его разорванной черной малицы желтый лоскут.

– Изволь глянуть, владыко, – быстро сказал он Киприану. – Выходит, самоедин сей из служителей идолища златого?

Киприан только согласно кивнул головой, затем кратко опросил казаков, выслушал все еще до крайности взволнованного Гурьяна, а затем негромко велел:

– Развяжите-ка злодея.

Подошел толмач из крещеных самоедов, готовый переводить вопросы Киприана, но самоедин, едва успев растереть затекшие от веревок руки, заговорил сам. Вначале речь его напоминала ястребиный клекот: хриплый, прерывистый, яростный от гордой ненависти и презрения к тем, что пленили его и стояли сейчас рядом. Потом стали различимы слова, которые он произносил почти правильно по-русски, но так, словно давился ими.

– Это стойбище деревянных чумов, – растопыренной пятерней самоед ткнул в сторону города, – мы скоро предадим огню. Воинов здешних побьем стрелами, стариков и старух удушим, и лишь молодые женщины и дети станут собаками у порога наших чумов!

При этих словах Киприан нахмурился, поджал губы.

– А ну, Гурьянушка, – подчеркнуто спокойно обратился он к Титову, – поспрошай у злодея сего, за что они друга твово смерти предали, за что сгубили?

Гурьян словно ждал этого, тут же подскочил к самоеду и, едва не тыча ему в лицо стрелой с лоскутом, зашелся в крике:

– Ты это, ты, твоих рук дело, злодеюка, такого казака порешили! – Самоед в который уже раз презрительно повел глазами, видно, подумал, стоит ли отвечать, но все ж проговорил:

– Каждый, кто поднял глаза на ту, что повелевает землей, водой и светом, должен умереть!

При этих словах даже Киприан, известный своим миролюбием, не выдержал.

– Всем сущим на земле и в небесах повелевает один Бог, а ваше мерзостное идолище, именуемое Юмалой, или бабой златой, камень аль глыба железа крашеного – не более. Его надобно разбить, сжечь на огне, а пепел развеять по ветру!

От этих слов самоед отшатнулся, замахал было руками, но тут же побагровел, затрясся в крике:

– Юмала, Сорни Эква, владычица мира, я прах из праха у ног твоих! – Затем, выставив руки, как когти, он бросился на Киприана.

Сторожевые казаки, зорко смотревшие за самоедом, успели перехватить его, не ожидая приказа, вновь скрутили веревками.

– К воеводе представьте злодея сего для сыска и казни! – гневно воскликнул Киприан и, уже не глядя ни на кого, направился к своим покоям, непривычно сутулясь.