Читать книгу За морем – Мангазея. Киприанов след. Наследники Киприана - Группа авторов - Страница 8

За делами и заботами Скорбеева и не вспоминала о недавнем состязании со знаменитым обдорским шаманом и уж, конечно, была бы удивлена, узнав, что слух об этом разнесся по всей тундре, вызвал много самых различных толков и широко прославил ее имя. Не только ближние охотники, русские и самоеды, но и люди с дальних зимовий и становищ приезжали к ней за советом, за помощью, а то и просто так: посмотреть на Скорбееву, послушать ее, самому убедиться, говорят люди, тайной, пугающе непонятной силе.

Как-то рано утром, собравшись в церковь, Скорбеева вышла на крыльцо и увидела на дворе собачьи упряжки и несколько самоедов.

Привратник Корней, выполняя наказ Артемьева пропускать людей к Скорбеевой «хоть в день, хоть заполночь», кланяясь, сказал:

– До твоей милости, матушка Марфа Ильинишна, людишки тундровы с ночи ждут. – 'Затем усмехнувшись и понизив голос, добавил: —Ну, то исть не людишки, а бабы ихние.

Скорбеева, приглядевшись к нежданным гостям, поняла, что Корней прав: это действительно были женщины из тундры, старые и молодые, проделавшие, судя по их одеждам и истомленным лицам, немалый и трудный путь.

Увидев Скорбееву, вперед выступила одна из них, средних лет, ловкая и пружинистая в движениях, в поношенной, но ладно пригнанной одежде, как подгоняют и приспосабливают ее всегда опытные охотники в тундре.

Поблескивая угольками глаз на миловидном по-своему, бронзово-загорелом лице, она повела речь по-русски, смешно путая слова:

– Мы к тебе – поклон, ты нам – помогай, мы тебе – дари, вот, вот и вот… По ее знаку остальные женщины быстро распаковали меховые мешки на нартах и принялись сбрасывать к ногам Скорбеевой шкурки голубых и белых песцов, соболей, горностаев и черных лисиц.

– Што вы, зачем такое? Опомнитесь!.. – замахала руками Скорбеева, но женщины, не слушая ее, продолжали свое дело, пока не выгрузили все, что привезли с собой.

Черноглазая самоедка, указывая на груду мехов, теперь уже печально вздыхая, произнесла:

– Наш женщина со всей тундры собирал тебе, горе у нас поселилось, помоги…

Вечером непривычно взволнованная и порывистая Скорбеева рассказывала Савватию о том, что было дальше:

– Я уж отказывалась, отказывалась, а они свое, да и на колени давай падать, кричат «помоги», да и все!

– А в чем помощь-то нужна?

– Об идоле главном самоедском, бабе златой, слыхал ли?

– Доводилось, слыхал.

– Так вот: идола того служители, охранное его племя – ызык, в тундре лютуют безмерно, дань с людишек сирых мехами да оленями лучшими выколачивают похуже воеводы нашего, а несогласных с тем, в миг единый смерти предают, стонет тундра…

– И што ж ты?

– Они меня теперь едва што не в главные шаманы произвели, плачут, молят, оборони, мол, от напасти такой.

– Воевать с самоедами? Ох, не хотелось бы, пусть и злодеи они, – откровенно сказал Савватий.

– Война войне рознь, – укоризненно посмотрела на него Скорбеева. – Вот и некрещеный они люд, а все равно сирый, кнутами да поборами забитый, кто за них в заступу пойдет наших ватажников окромя, не воевода же, да они к нему вон и не пошли.

– Ватажникам одним на всю тундру идти?

– Не на всю тундру, а на ызык этих, а их число малое, да и не многолюдьем они сильны, а жесточью держатся. Нам не столь бить их надобно, как пугнуть покрепче, штаб они за Обдорск, в пределы свои лесные убрались.

– Подумать тут надобно, – соглашаясь, вздохнул Савватий, – ох, поломать головушку.

– Не без этого, – все так же хмуро закончила разговор Скорбеева.

Среди княжеского окружения, людей разного звания и должностей, подьячий Филька ничем особым не выделялся. Был в меру сообразителен, промашки в делах за ним не числилось, любил погулять да пображничать, но никто при всем при том не подозревал, что был Филька особо доверенным лицом князя, чуть ли не правой его рукой. Последнее время Филька все что-то высматривал, выспрашивал, десятки людей видели его в домах купцов, в кабаках и возле церквей, где всегда толпился народ.

Время клонилось к полудню, когда Филька забрел еще в один из кабаков на Посаде. Сидел-попивал брагу в задымленной и малолюдной в это время питейной горнице, когда в дверь ввалился, сразу видать, с дальней дороги, парень, за ним другой такого же вида, оба чернявые, заветренные до невозможности. Выспрашивать, что почем в кабаке, да торговаться не стали, бросили на стол золотую монету: «Кормите и поите, мол, нас вдоволь», – то-то и хозяин кабака и две служанки его забегали, закрутились вокруг столь щедрых гостей.

«Золотой бросать кто же вот так запросто будет, сразу видать – лихие», – решил Филька и по примеру соседей – двух упившихся и крепко спавших за столом кабацких ярыжек – тоже прислонился грудью, лег головой на стол, будто бы и его сморило обильное питье.

Вначале разговор этих парней был обычным: то да се, мангазейские расхожие новости, – Филька уж и впрямь подремывать стал, но потом его словно кто под бок толкнул, и он тут же навострил уши.

– Нынче в ночь дельце спроворим, и вся недолга, – вполголоса произнес один из парней, под булькание наливаемого в кубки вина.

– Где? – спросил с придыхом другой.

– На реке пониже города, у горбатого мыса. Наше дело – товарец принять да увезти на место указанное, ну и мзду за сие получить, само собой.

– Погуляем ужо…

– Не без этого, ежели все ладом будет и на стрельцов аль иных псов воеводских не нарвемся.

Под вечер Филька добрался к тому месту за городом, о котором говорили в кабаке лихие. Здесь, у горбатого лесистого мыса, где река круто поворачивала влево, было многолюдно. Молчком, ловко и споро люди творили здесь так называемый «перевал», то есть товары с одного оленьего обоза, прибывшего, несомненно, из Мангазеи, переваливали на другой, дабы здесь след городских нарт и оборвался, а пришлый обоз, кто знал откуда он, какой, куда направляется, тундра большая, поди найди…

Нюхом, всей своей натурой пробивного мангазейского подьячего чувствовал Филька, едва что не осязал великие барыши, что, конечно, стояли за всем этим делом. Стояли, обещая кому-то столько приятностей и благ, что у Фильки от зависти защемило сердце. В эту минуту он ощутил удар, как от упавшего сверху тяжелого мешка. Сноп радужных искр метнулся перед глазами, сердце ухнуло, как в пропасть, и Филька впал в беспамятство. Набежавшие со всех сторон люди светили фонарями ему в лицо, обыскивали, рвали на нем одежду, переворачивали и даже пинали ногами, но он был глух, нем и безжизненно неподвижен.

Только через несколько минут, когда Фильку в который раз перекатывали с боку на бок, он, пребольно ударившись о плоский камень, пришел в себя и чуть-чуть приоткрыл глаза. Люди из воровского обоза, как видно, махнули рукой на Фильку, хотя речь в эту минуту у них шла как раз о нем:

– Плюнь ты и еще раз плюнь на этого выглядчика воеводского, – переговаривались меж собой невидимые Фильке собеседники. – Он свое получил, сгинет здесь, в тундре, аки пес смердящий!

– Такие живучи…

– Да ну, столь времени его теребим, а он и не шелохнулся даже.

– Тогда туды ему и дорога, одной воеводской собакой мене станет.

– Аминь! – гнусаво, вразнобой, как иные дьячки, пропели стоящие над Филькой люди и, услышав вскоре их чавкающие в луговой мокроте шаги, он как мог вжался в землю и не то что затих, а окаменел будто.

Ничего так не ценил князь Уваров, как банное приятствие. В бане он всегда находил покой для души, отдохновение телу и мыслям и даже то, чего с ним уж никак не могло быть в обычное время, добрел, оттаивал, что ли, ненадолго от глубоко въевшейся в него злости. Надо сказать, что и знатоком он себя считал первейшим по банной части, сам подбирал молодых проворных баб-мочальниц, умевших ловко управляться с разного изготовления мочалками и вехотками. Парильщиц, знавших кроме обращения с вениками, когда, чем и как поддавать пар: пивом, квасами хлебным да липовым, винным настоем с брусникою и прочими для данного случая снадобьями.

В этот вечер князь Уваров парился особенно долго: и раз, и другой, и третий, так, что загонял, считай, баб-парильщиц. И только после их заботливых слов: «Князь-батюшко, охолонь, дай душе отдохновение» решил прерваться, повременить.

Распаренный и довольный, под игривыми взглядами прислуживающей ему дебелой молодицы, он благодушествовал, посмеивался, потягивая холодный пенный квас из берестяного туеса, когда услышал за спиной короткий сдавленный вскрик. Поперхнувшись, Уваров недовольно вскинул голову. Сразу побледневшая, вздрагивающая рыхлым лицом и плечами молодица тянула руку, указывая на дверь, на пороге которой стоял всклокоченный, в рваной одежде, со вспухшим в синяках и кровоподтеках лицом Филька.

– Ай да господь всемилостивый! – вновь завела в страхе молодица, но Уваров так прицыкнул на нее, что она в страхе, дрожа и причитая, вылетела из предбанника.

Появление Фильки не очень-то удивило князя. Он только поморщился, допил квас из туеса и лишь тогда попенял своему подьячему:

– В каку пору ты, елова голова, объявился, да еще в обличье таком, нет на тебя уему!

– Виноват, князь, но словцо принес тебе такое, с коим медлить никак не мочно.

Князь налил Фильке ковш браги и, подождав, пока он выпьет, коротко велел: – А ну, поведай…

Филька подробно рассказал, что видел, что произошло с ним и в конце осторожно, раздумчиво добавил:

– Чую, што рука тех злодеев во граде мангазейском пребывает, несысканная, крепенькая, до коей нам покуль не добраться.

– На кого думаешь?

– Да тут и прикинуть трудно. Вроде бы все вороватые да ловкие от больших до малых на виду, а вот поди ж ты…

– Посланец-то московской, казачишка кичливый, на иноземцев кивал, – неопределенно произнес Уваров.

– Вроде бы их нет в Мангазее ноне.

– Явных нет, а о тайных нам неведомо, сам молвил.

– Дай срок, князь-батюшко, выведаю все равно, крест на том целую! – неожиданно взъерепенившись, воскликнул Филька. – Заодним разведую и про обоз нонешний, да не может быть, штобы хоть какой-нибудь ниточки, следочка самого малого в городе от этого дельца не осталось.

– Тогда с богом! – махнул рукой князь Фильке. – Завтра в приказной избе пораньше будь, одарю за труды да потери твои.

Филька, низко поклонившись, заспешил к двери предбанника.

Расслабленно навалившись на стол, Епифания сидела перед зеркалом в горнице «Сговорной избы». Зеркало это из старинного серебра было отшлифовано так искусно, что казалось бездонным, застывшим на время омутом, в глубине которого едва заметно вырисовывались не то узоры волнистые, не то загадочные знаки. «Ах, не то, не то мне будто видится, взял бы вот лучше да пригрезился мне Ивашка…» – неожиданно подумала Епифания. Она сжала зубы, напряглась вся и впилась глазами в серебристую обманчивую призрачность. Вот что-то потемнело в глубине ее, раз и другой вначале мелькнул, а потом наплывом уже более четко обозначился чей-то силуэт. Епифания так вцепилась в край стола, что у нее вмиг занемели пальцы, волнение сдавило грудь, и губы уже приготовились произнести заветное: «Ивашенька…» – как она, было зажмурившись на миг, вновь открыла глаза и оторопела… В зеркале со всей ясностью виделся человек, но это был не Ивашка. Епифания вскрикнула, повернулась и очутилась лицом к лицу с Филькой.

– Ты? – только и смогла оторопело произнести она и тут же, вспыхнув злом, уже в голос закричала: – Я звала тебя, звала? Како вор в ночи, подобрался, сгинуть бы тебе отныне и вовеки!

На округлом лице Фильки с быстрыми, пронзительно-зоркими глазами только на миг промелькнула растерянность, но он тут же усмехнулся, отступил на три шага и по-прежнему с улыбкой церемонно поклонился Епифании.

– Повинную голову не секут, Епифаньюшка-свет, и на том за невежество мое прощеньица просим. Я ведь не случаем здесь, а с дельцем важным к тебе.

– У вас, у подьячих, все дела важные, а на поверку – обман, обвод на подвох.

– Говорю важное… клубочек один распутать надобно, ты за одну ниточку, я за другую – глядишь, и тайное обнаружится.

– Мне с того какова корысть? – уже немного успокоившись и стараясь не показывать заинтересованности, спросила Епифания.

– Само-собой, касатка, – уже заговорщицки ухмыльнулся Филька. – Сказано: «воздастся вам». Отвалю за послугу твою щедро, ты меня знаешь.

– Знаю, да не совсем. Ох, Филька, Филька, и пошто ты вечно в дела тайные суешься, аль ты любопытен столь?

– Именно, именно, свет мой, Епифаньюшка, только одного любопытства ради и творю тако…

Понимая, что Филька хитрит, Епифания лишь насмешливо покивала головой, совсем будто без интереса спросила:

– Так в чем дельце-то твое состоит?

– А выведать надобно, кто днями обоз олений с рухлядишкой мягкой из Мангазеи отправил, кто в деле том перва рука был?

– Вона куды ты меня нацелил, ну нет, голубочек, тут в деле таком враз головы лишишься, такое не по мне…

Филька вытащил из-за пазухи длинную нитку жемчуга, сверкнувшую розоватым отливом, ловко набросил на шею Епифании.

– Покупаешь? – уже сдаваясь, но все еще колюче бросила она.

– Дарю, золотко, дарю, в знак приятствия и удачи будущей.

– Подарок-то дорогонько стоит.

– Э-э, нам ли считаться с тобой, носи, красуйся!..