Читать книгу Будем жить! - Алексей Сергеевич Гагарин, Алексей Гагарин - Страница 6

Ночью Виктору не спалось. Наташа лежала рядом, уткнувшись лбом в его плечо. Тихонько посапывала. Он с томительной нежностью ощущал ее легкое дыхание на своей руке и думал: «Что с ней будет, если меня убьют? Что будет с Катюшей, с мамой?» Вспомнилось, как переживала, замкнулась в себе после смерти отца его мать. Но у матери был он, взрослый сын, мужчина, хорошо зарабатывающий, ее опора, были любящая сноха, внучка. Да и со смертью отца мать, как и все в семье, смирилась, знала, что рак неизлечим, видела с мучительной горечью, как гас на ее глазах отец, совсем недавно ещё сильный, крепкий мужик, работавший водителем самосвала в том же Дорстрое. А с его, Виктора, смертью в доме останутся одни женщины, нелегко им будет. А если Наташа выйдет замуж, не будет же она маяться одна всю жизнь, переедет к мужу, мать останется совсем одна. Старушка, одинокая старушка!.. Но не всех же на войне убивают.

Вспомнился дед, он хоть и прихрамывал после ранения на той, жестокой войне, но вернулся живой, воевал с первого дня все четыре года. В тылу не сидел, был рядовым пехотинцем. Четыре раза в госпиталях лежал, последнюю пулю получил уже на улицах Берлина. Оттого и прихрамывал. Виктор хорошо его помнил, дед брал его с собой на рыбалку. Чудесно было сидеть на берегу реки рядом с молчаливым дедом, смотреть на поплавок, греться на приветливом утреннем солнце, слушать, как разливается в недалеких кустах соловей, как откликается ему издали другой. Они, словно специально для них, старательно давали концерт…

Да, не всех убивают на войне. Может и он вернется домой, пусть раненым, пусть без ноги, сейчас хорошие протезы делают, и лет через тридцать – сорок он будет также сидеть со своим внуком на берегу реки и слушать соловьев. Кто-то из воевавших на Украине говорил, что каждый второй возвращается домой либо в цинковом гробу, либо калекой. Да, каждый второй, но ведь и каждый второй возвращается домой победителем. Почему не он? Нет, не может со мной случиться самое страшное. Ранения, может, не избежать, но нельзя оставлять одних трех его любимых женщин. Господь не допустит!

Виктор пытается вспомнить молитву. Читал однажды в какой-то книге «Отче наш», но запомнил только первую строку: «Отче наш, иже еси на небеси!» А что дальше, не помнил. Запала в душу только одна строка: «Не введи нас в искушение и избави нас от лукавого». Хорошие слова! Надо полностью выучить… Мать с отцом набожными не были, не учили его молитвам. Хотя, когда отец доживал последние дни, Виктор видел однажды, как ночью мать на коленях молилась перед недавно купленной в церкви иконой Пресвятой Богородицы и что-то шептала. Выходит, она знала какие-то молитвы, но не говорила о них с сыном.

Томительно, беспокойно на душе Виктора. Сна совсем нет. Он устал маяться горестными мыслями, решил выйти во двор, проветриться, может, тогда придет сон. Виктор легонечко отстранился от спящей жены. Она не заметила этого, по-прежнему дышала ровно, расслабленно. Он потихоньку выполз из-под одеяла и, крадучись, неслышно ступая, вышел из горницы в прихожую, приостановился, глянул на открытую дверь в маленькую спальню, где спали мать с Катюшей. Там было тихо. Скорее всего мать не спит, слышит, как он крадется в коридор.

Кошка Дашка вышла из комнаты и направилась к нему. Он на цыпочках подошел к входной двери и тихонечко надавил на нее. Она не скрипела, открывалась тихо. Дашка первой вышла в коридор. Собака, видно, чутко уловила шорох открываемой двери и загремела цепью. Виктор вспомнил, что Пушок не ладит с Дашкой, шум поднимут, взял кошку на руки, впустил ее тихонечко назад в комнату и прикрыл за собой дверь. В коридоре охватила его ночная прохлада. Он обулся, накинул на плечи куртку и вышел на улицу.

Двор дома Виктора освещен был тусклым светом фонаря со столба. Пушок, услышав хозяина, жизнерадостно загремел цепью и подбежал к порогу. Виктор опустился на деревянную ступеньку. Пес тут же присел перед ним, глядя на него умильно и начал энергично подметать хвостом землю. Виктор погладил Пушка по голове. Пес, обрадовавшись ласке, потянулся к нему, намереваясь ответно лизнуть хозяина в лицо, но Виктор задержал его за голову, нежно потрепал за уши, говоря:

– Вот так, Пушок! Скоро расстанемся мы с тобой… Может, навсегда…

Собака оживленно дернулась, потянулась к его руке. Он снова погладил ее по голове. Пушок в ответ замотал головой.

– Говоришь, не переживай… – сказал Виктор. – Но там стреляют, взрывают по-настоящему, это не компьютерные стрелялки… А если убьют? Что тогда? Мне-то всё равно, а как Наташа, Катюша, мама? Что с ними будет? Вот так, Пушок! А ты говоришь… Тяжко!

Пушок поднялся, потянулся к нему. Виктор обнял его. Пес лизнул его в нос.

– Говоришь, не все гибнут, не всех ранят… Думаешь, меня это не коснется? Может быть, может быть… – Виктор отстранил пса, потрепал его ласково. – Ты тут побольше с Катюшей играй, чтоб она не сильно скучала. Ладно?

Пес снова потянулся к нему.

– Да-да, ты прав, Пушок! Я физически крепок, могу вытерпеть многое, непривередлив в еде. Выдержу!.. А вот с Пашкой что-то случилось. Нет вестей от него. А мы с детства втроем росли.

Послышались тихие шаги в коридоре. Вышла Наташа и села на ступеньку рядом с мужем, обняла его за плечи.

– Про Пашку рассказываешь Пушку?

Виктор вздохнул:

– Пашку все любили… Я знаю, и ты его в школе любила…

– Я каждого из вас троих любила, но выбрала тебя.

Виктор ничего не ответил на ее слова. Сидели молча, слушали, как отчего-то беспокойно возился молодой поросенок в своем закутке, как негромко переговаривались гуси, видимо, обеспокоенные непонятной возней поросенка.

Перед мысленным взором Наташи вдруг возник школьный коридор, Пашка Мельников с белокурым чубом и с едва заметными усиками, сидящий на подоконнике в окружении нескольких одноклассников. Среди них она, влюбленная, очарованная Пашкой, с улыбкой и обожанием не сводит с него глаз. Он рассказывает что-то веселое, все слушают его, смеются, и громче всех она. К ней подходит ее подруга Клава и дергает за руку, просит:

– Пошли на улицу.

– Погоди! – Наташа недовольно отдергивает руку.

Потом вспомнилось Наташе, как возвращались они с Клавой домой из школы, шли по улице мимо частных домов, и подруга с досадой выговаривала ей:

– Чего ты так пялишься на Пашку? Все уже смеются…

– А разве заметно? – смутилась, встревожилась Наташа.

Она считала, что эту ее тайну никто не знает, никому никогда она не говорила, что Пашка нравится ей, что она только и думает о нем. Клава пришибла ее своим ответом:

– Весь класс уже знает… Плюнь ты на него. Разве ты не слыхала, он закрутил с Люськой из девятого.

Наташу бросило в жар от этих слов. Она онемела на мгновение, потом собралась, стараясь, чтоб подруга не поняла ее состояния, и переспросила, хотя хорошо знала эту Люську:

– Это такая дылда?

– Ну да.

– Чего хорошего он в ней нашел? – пробормотала Наташа.

– Спроси у него. Он с ней каждый вечер в Парке Победы гуляет.

В этот же вечер, как только начало темнеть, Наташа, не выдержав страданий ревности, волнуясь, смущаясь, ругая себя, поехала на автобусе в Парк Победы. Матери она сказала, что идет к Клаве. Народу в парке в тот теплый весенний вечер было достаточно много. Было безветренно, вода в пруду, словно свинцовая, стояла, не шелохнувшись. В ней ясно и чисто отражались звезды и узкий серпик только что родившейся луны. Изредка потревоженные лягушки шевелились у берега, поднимая легкие еле приметные волны, которые покачивали звезды у берега. Лягушки в пруду давали концерт на разные голоса: квакали, урчали, заливались трелями, словно старались перекричать, заглушить пение соловья, которое доносилось из зарослей ивняка. Почти все скамейки на берегу пруда были заняты людьми. Наташа долго бродила в одиночестве, высматривая Пашку с Люськой с трепетом, опасаясь столкнуться с ними лицом к лицу. Что она им скажет? Почему она в одиночестве бродит здесь? Но их не было в парке, она уже отчаялась встретить.

Народ стал расходиться по домам, скамейки у пруда опустели. Она уже решила возвращаться домой, как вдруг увидела их. Они неторопливо шли по набережной пруда. Видимо, они где-то были, может, в кафе или в кино, и только что пришли в парк. Иначе Наташа давно бы их встретила. Она с усмешкой отметила про себя, что Люська выше Пашки. Наташа, крадучись, зачем-то поплелась вслед за ними, стараясь услышать, о чем они говорят. Говорила Люська, а Пашка что-то резко, недовольно ей отвечал. Это особенно заинтриговало Наташу, но она стыдилась подойти ближе, боялась, что они увидят ее. У пруда стало совсем пустынно.

Пашка с девушкой прошли мимо скамейки под ивушкой, двинулись дальше. Но вдруг метрах в двадцати от скамейки остановились и о чем-то заспорили.

Наташа, вглядываясь в них и вслушиваясь в спор, присела на скамейку. Крик лягушек, их разноголосица мешали слушать. До нее доносились только отдельные гневные слова Пашки: «Так нельзя!»; «Зря ты!»; «Это бред!» Вдруг он громко и гневно выкрикнул:

– Пошла ты, дура! После этого я видеть тебя не хочу!

Выкрикнул, развернулся и быстро направился в сторону лавочки по берегу пруда, где сидела Наташа. Она машинально дернулась, чтобы встать навстречу ему, но сдержалась, только выпрямила сгорбленную скорбно спину.

Пашка заметил ее непроизвольное движение, взглянул на нее, подходя, узнал, приостановился и спросил недоуменно:

– Наташа? Одна? Что ты тут делаешь?

– Я люблю здесь бывать вечерами. – Наташа постаралась выговорить как можно спокойней и равнодушней. – Слышишь, как соловей заливается? И вода тихая-тихая, звезды в ней отражаются…

– Соловей? – усмехнулся Павел. – Я как-то не обращал внимания. Слышно только как лягушки орут… Можно, я к тебе сяду?

– Садись, скамейка большая…

Пашка сел рядом, совсем близко, так что его нога коснулась ее ноги. Она не отодвинулась, замерла, затаилась, пытаясь скрыть волнение и смутно чувствуя, что может быть, это ее час, может быть, Пашка наконец-то обратит на нее внимание. Он некоторое время послушал соловья и проговорил с одобрением:

– Да-а, ишь какие трели пускает… Гнездо у него должно быть где-то в кустах… А я не обращал внимания…

– Соловьи всегда поют соловьихам, чтоб им не скучно было птенцов высиживать, – ответила Наташа.

Пашка добродушно засмеялся.

– Ишь! Чтоб не скучно было… и звезды в пруду…

Он вдруг обнял ее, прижал к себе. Она не сопротивлялась, замерла. Он пальцами повернул ее лицо к себе и впился своими губами в ее губы. Она откинулась на спинку сиденья, а он, поцеловав ее, отпустил, живо поднялся и бросил ей ласково:

– Хорошая ты девчонка, но не героиня моего романа!

Павел быстро удалялся от нее по дорожке вдоль пруда. А Наташа замерла на скамейке и убито смотрела ему вслед.

Голос мужа выдернул Наташу из воспоминаний.

– На Базарной улице поток воды унес в Ворону гусыню с гусенятами, – заговорил Виктор, вспомнив рассказ Андрея Угарова.

– Тут тоже через двор поток был… Мы с мамой заранее гусенят в кошелку собрали, – ответила Наташа, стараясь говорить бесстрастно.

Она для виду зевнула, потрепала Пушка по голове и поднялась:

– Пошли спать.