Читать книгу Влесова книга: что дальше? Феномен, текст, миф - Дмитрий Герасимов, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 23

После экспертизы Жуковской и ее публикации в научной печати (статья вышла в 1960 году в журнале «Вопросы языкознания») «Влесова книга» на долгие годы исчезла из поля зрения советских ученых. Казалось, вопрос закрыт: подделка идентифицирована и разоблачена, ажиотаж вокруг нее должен улечься сам собой. Однако жизнь распорядилась иначе.

В 1970 году о «Влесовой книге» вспомнил поэт И. Кобзев. Впрочем, как отмечают исследователи, сведения его были крайне скудны и путаны: он полагал, например, что дощечки были обнаружены в Австралии. Публикация Кобзева не вызвала широкого резонанса, но она обозначила важный сдвиг: тема начала перетекать из узконаучной сферы в сферу общественного интереса, становилась достоянием не только специалистов, но и широкой читающей публики.

Настоящий взрыв интереса произошел в 1976 году. В мае этого года еженедельник «Неделя» (популярное приложение к газете «Известия», выходившее миллионными тиражами) опубликовал статью В. Скурлатова и Н. Николаева под интригующим названием «Таинственная летопись».

Статья была выдержана в осторожных, вопросительных тонах, но общая ее направленность сомнений не вызывала. Авторы явно склонялись к мысли, что «Влесова книга» — подлинный памятник, открывающий совершенно новые страницы в истории славян. Редакционное предисловие к статье гласило: «Содержание ее (Влесовой книги) столь необычно, что не укладывается в рамки существующих представлений о древности славянской письменности. И, может быть, поэтому недоверие было первой реакцией некоторых ученых».

Обратим внимание на эту формулировку: «первой реакцией». Она имплицитно предполагает, что за первой реакцией (недоверием) могла последовать и вторая, более благожелательная. И далее: речь идет о реакции «некоторых ученых» — значит, есть и другие ученые, которые отнеслись к книге иначе, с доверием? Так в первой же массовой публикации о «Влесовой книге» был заложен тезис о расколе в научном сообществе, о существовании двух равноправных точек зрения на подлинность памятника. Тезис этот, как убедительно показывают исследователи, не имел под собой никаких оснований: абсолютное большинство специалистов, знакомых с текстом, считали и считают его подделкой. Но для широкого читателя, не посвященного в тонкости академических дискуссий, намек редакции звучал убедительно.

Содержание статьи Скурлатова и Николаева представляло собой пересказ основных сюжетов «Влесовой книги» — о праотцах Богумире и Оре, о переселениях славян из Азии в Подунавье, о битвах с готами и гуннами, о трех гибелях и трех возрождениях Руси. Авторы не просто пересказывали — они явно сочувствовали тексту, подчеркивали его «необычность» и «оригинальность». Особенно показательным был пассаж о происхождении славян: «Оригинальна версия о степном центральноазиатском происхождении наших предков. В трудах недавно умершего Г. В. Вернадского и других историков-„евразийцев“ допускается эта возможность».

Для читателя, не знакомого с историографией, эта ссылка выглядела как солидное научное обоснование. На самом деле, как объясняли впоследствии специалисты, школа «евразийцев» (с ее откровенно антисоветской политической платформой) к тому времени уже давно не имела последователей даже в западной науке, а упоминание Вернадского в данном контексте было чистой воды спекуляцией.

В том же 1976 году в «Неделе» появилась еще одна подборка материалов о «Влесовой книге», включавшая выступление писателя В. Старостина. Старостин внес в дискуссию новый, эмоциональный, нюанс: «…для меня и в маленьких отрывках, но большой смысл открылся. Одни имена уже неподдельны и неподражаемы: Богумир, Славуна, а вместо Рюрика — Ерек; дивно прекрасен оборот „прибежищная сила“ — все это мог создать только народ. А найдись бы творец да сотвори все это пусть и в недавние времена единственно из сердца своего — значит, такой человек безмерно даровит. И в том и в другом случае „Влесова книга“ бесценный дар, и недопустимо замалчиванием отстранять от нее читателей и писателей».

Здесь мы видим принципиально новую аргументацию. Старостину, по сути, все равно, подлинна книга или нет. Если подлинна — слава народу, ее создавшему. Если поддельна — слава гениальному мистификатору. В любом случае это «бесценный дар», который нельзя замалчивать. Такая позиция открывала путь к легитимации «Влесовой книги» независимо от ее научного статуса — путь, по которому вскоре пойдут многие.

Публикации в «Неделе» произвели эффект разорвавшейся бомбы. Тысячи читателей впервые узнали о существовании загадочной летописи, которая, если верить авторам, могла перевернуть все представления о древней истории славян. В редакцию хлынул поток писем, в библиотеках спрашивали «Влесову книгу», энтузиасты начинали собственные изыскания.

Академическое сообщество было встревожено. Статья в массовом еженедельнике означала, что идеи, которые специалисты считали давно и убедительно опровергнутыми, выходят за пределы узкого круга и начинают овладевать умами широкой публики. Нужно было срочно давать ответ.

В 1977 году в журнале «Вопросы истории» (одном из самых авторитетных советских исторических изданий) появилась статья, подписанная тремя авторами: академиком Борисом Александровичем Рыбаковым, доктором исторических наук Виктором Ивановичем Бугановым и доктором филологических наук Лидией Павловной Жуковской. Статья называлась «Мнимая „древнейшая летопись“».

Авторы начинали с констатации: публикации последнего времени, вводящие в оборот так называемую «Влесову книгу», вводят читателей в заблуждение. Никакой «древнейшей летописи» не существует; есть текст, который при внимательном анализе обнаруживает все признаки подделки.

Далее следовало изложение истории вопроса — от находки Изенбека до публикаций в «Жар-птице» и работ Лесного. Авторы подчеркивали, что все лица, причастные к истории «дощечек», были в науке людьми случайными, дилетантами, не имевшими необходимой квалификации. О Лесном говорилось жестко: «Дилетантизм С. Лесного в гуманитарных науках, псевдонаучность и крайне низкий уровень его трудов в этой области давно отмечены советскими учеными».

Основная тяжесть аргументации ложилась на лингвистический анализ, выполненный Жуковской еще в 1959 году. Авторы повторяли главный вывод: в тексте сочетаются разновременные и разно диалектные языковые явления, что невозможно ни в одном реальном славянском языке. Следовательно, текст является искусственным конструктом, подделкой.

Особое внимание уделялось разбору исторической концепции «Влесовой книги». Авторы указывали на наивность рассказа о славянских праотцах, от имен которых будто бы пошли названия племен. Эта картина, подчеркивали они, самым решительным образом противоречит всей сумме знаний, добытых археологами, лингвистами, этнографами и историками о происхождении и ранней истории славян.

Статья заканчивалась призывом к читателям не поддаваться на сомнительные сенсации и доверять строгой науке, а не фантазиям дилетантов.

Однако возымела ли эта публикация желаемый эффект? Отчасти да: в научной среде позиция была подтверждена и укреплена. Но для широкой публики, уже зараженной вирусом интереса к «таинственной летописи», статья академиков, скорее всего, прошла незамеченной или была воспринята как очередное проявление «консерватизма» официальной науки. Механизмы массовой культуры уже были запущены, и остановить их не могли никакие академические опровержения.

Более того, сама тональность статьи — резкая, безапелляционная, с элементами идеологического осуждения (упоминание о том, что Парамонов «бежал вместе с фашистскими оккупантами») — играла на руку сторонникам «Влесовой книги». Она укрепляла их в мысли, что против подлинной истории славян ведется целенаправленная кампания, что ученые не стремятся к объективности, а выполняют политический заказ.

Так, в середине 1970-х годов сложилась парадоксальная ситуация. С одной стороны, академическая наука вынесла «Влесовой книге» окончательный и, казалось бы, не подлежащий обжалованию приговор. С другой стороны, именно в это время начинается лавинообразный рост интереса к тексту, формируется круг его сторонников, закладываются основы для его будущей сакрализации. Противостояние науки и мифа вступило в решающую фазу.

Показательно, что сам Сергей Лесной, главный двигатель «Влесовой книги» в эмиграции, до этого момента не дожил. Он скончался в 1967 году, за девять лет до публикации в «Неделе», за десять — до ответной статьи академиков. Он умер в уверенности, что открыл миру величайший памятник славянской культуры, и в горечи от того, что мир этого открытия не принял. Он не мог знать, что его дело обретет вторую жизнь на родине, которую он покинул навсегда, и что эта жизнь будет столь яркой и столь противоречивой.

История проникновения «Влесовой книги» в Советский Союз — это история о том, как научная проблема превращается в общественную, как строгие аргументы лингвистов и историков тонут в море эмоций и идеологических предпочтений, и как текст, не имеющий к древности никакого отношения, начинает жить собственной жизнью, становясь фактором не столько науки, сколько общественного сознания. К концу 1970-х годов этот процесс был уже необратим.