Читать книгу Обратная сторона Земли - Дмитрий Лашевский, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 10

– Визивалы? – у беса был почему-то кавказский акцент.

– Предполагал, – туманно ответил виртуоз.

Бес огляделся, выхватил из воздуха сигару, щёлкнул хвостом, высекая искру, и утонул в кресле, напоминающем маленький розовый вулкан, недавно остывший. Только колечки дыма, взлетая над покатым лбом, аккуратно опускались на рожки.

– «Боржоми»? – предложил виртуоз.

– Omnea mea… – пробормотал бес. В лапах его оказалась склянка с чёрным как дёготь напитком. – Вода Стикса, – пояснил он, опрокидывая склянку в пасть.

Оба помолчали, выжидающе глядя друг на друга. Первым не выдержал бес.

– Желаете продать душу? – спросил он довольно угрюмо и уже без акцента.

– Вообще, да, но не уверен… не знаю, реальна ли такая сделка, и стоит ли мечта – души…

– Можете заложить, – вкрадчиво заторопился бес. – Если клиент не удовлетворён, то в течение месяца заклад возвращается совершенно безвозмездно. При оформлении закладной на год максимальное удержание не превышает десяти процентов, причём мы заранее не оговариваем, чем они будут представлены. По воле клиента, сновидения, желания, удовольствия, иллюзии. Подумайте, вы целый год пользуетесь всеми услугами сделки, а расплачиваетесь иллюзиями. Всего десять процентов души!

– Накладно, однако, – сочувственно заметил хозяин. – И многие так?

– Многие-то многие, да ведь душа нынче пошла, одно название, а не душа. Этакая мелочь, – бес растопырил ладонь, будто показывая, какие стали в Оке окуни. – Почти что в убыток работаем, только чтоб царю угодить…

– Какому царю?

– Ну, царю природы.

– Знаю я вас, угодить, – обронил виртуоз и так посмотрел на беса, что тот даже поёжился: а ну, как вправду знает. Бес был хоть и старослужащий, да всё ходил в капитанах, а таких – нет-нет, да проверят.

– Так каково ваше желание? – спросил он, нагоняя уверенности в голос.

– Не знаю, – ответ последовал неожиданный.

– Бывает, – не растерялся бес. – Могу предложить на выбор…

Клиент поморщился.

– Я виртуоз, – сказал он тихо и веско, словно положил кирпич. – В своём искусстве я могу всё. Полагается называть это вершинами мастерства, но ведь над любой вершиной, стоит ветру разорвать облака, – космос…

– Хотите последовать за Икаром? – бес не сдержал насмешки.

– Когда-то, – не обратил внимания собеседник, – я полагал главною творческой мукой – понимать приём, слышать звук, знать, как выстроить шедевр, но не уметь исполнить. Потом когда я одолел азы – о, азы, для многих бывшие недосягаемой мечтой! – мне стало казаться, что самое мучительное – это отрабатывать нюансы, всё равно что выщипывать хлебные крошки у бога из бороды. Мало того, что лишь один из миллиона способен уловить трюк, на разработку которого я тратил месяцы, так я и сам, утончая и совершенствуя свою игру, переставал понимать цель и смысл этих упражнений, переставал слышать самого себя и бесконечно много бился над неисчислимо малым только потому, что чуял единственный путь, который вёл меня вверх. Но оказалось что страшнее всего здесь, наверху. Я умею всё; любую музыку, рождённую воображением расчётливого гения или безумца, или даже компьютерным мозгом, я способен довести до предела воплощения и превратить во что угодно – в плач воды или смех огня, в смерть дитя или сотворение мира… Но силу-то нам придают преграды! А свобода выбора, полная свобода выбора сокрушает могущество. Что бы я ни создал, это добавит только камень к горе, каплю к океану. Причём, пока движешься вверх, чётко осознаёшь каждый шаг, буквально – по вздоху определяешь достигнутое. А шедевры, среди них нет старшинства; сотый, тысячный шедевр – вот в чём мука! Зачем?

– И вам нет равных? – суховато спросил бес.

– Пожалуй, могу назвать два имени… но один уже умер, а другой юн, он только вступил… возможно, на этот же путь.

– А вы, вообще, уверены, что там, как вы выражаетесь, в космосе, что-либо есть, а не только пустыня, заполненная миражами?

– А разве не могу я потребовать эфемерного?! – высокомерно заявил виртуоз.

– Вы экстраполируете своё локальное всемогущество, – заметил бес. – Возможно, это и не ошибка. Итак…

– Итак? – виртуоз подался вперёд, зрачки сузились, рука дрогнула, нашаривая бокал. Качнулись свечи. Тяжёлый мрак, оказывается, стоял за окном. Ударил и не повторился гром. Плеснули зарницы, как кислотой разъедая бордовые портьеры. Вода в бокале вдруг окрасилась густым винным цветом.

– Вы желаете, чтобы я наделил вас сверхчеловеческим даром игры?

– О, прежде всего я хочу знать – что он такое?

– Узнав, но не в силах достичь, ибо это за пределами человеческих сил, – вы же попросту сойдёте с ума. А наделить я вас уже не смогу: желание единственно.

– Но если я обрету этот неведомый дар, и он будет вовсе не мечтой, а опровержением мечты, ещё большим страданьем…

– Я же говорил, вы можете отказаться…

– Я уже не смогу отказаться, – возразил виртуоз. Он посмотрел на беса почти жалобно и произнёс: – Значит, только одно желание. Ну, хоть намёк!..

Бес пожал плечами и опять щёлкнул хвостом. Скрипка, всё это время лежавшая на столике между ними, вздрогнула и скользнула ему в лапы. Он столь стремительно чем-то взмахнул, что нельзя было разглядеть, смычок это или кочерга. Кипящим маслом брызнули «дьявольские трели». Вслед за тем бес скомпилировал полёты шмеля и валькирий и закончил каким-то неистовым пассажем на одной струне.

– Божественно, – похвалил виртуоз.

Бес фыркнул и отёр пот кисточкой хвоста. Хозяин отобрал у него скрипку, будто задумался, а затем в точности повторил дьявольское исполнение, только под конец расцветив оригинал такими каденциями, что в зелёных глазах задрожал змеиный огонёк.

– Скучно, бес, – сказал виртуоз, отхлёбывая из бокала, вновь посветлевшего.

– Вижу, игра идёт всерьёз, – осклабился тот. – Вам вправду нужно бесподобное. Но выбор есть выбор. Вы хотите кота или рассуждения о запертом в ящике коте?

Мысль только скользнула, ещё не превратившись в ответ, а уже был развёрнут свиток, и два пера, едва не уткнувшись друг в друга, поставили торопливые росписи. Вода Стикса, как ни нажимал виртуоз, оставляла невидимый след, зато чёртово перо, обмакнутое в «Боржоми», полыхнуло остывающими углями. Несколько минут скрипач ждал дояснений, пока не понял, что всматривается в тень, отбрасываемую стоящим посреди комнаты пюпитром, на который он сам только что положил скрипку. Его собственная рубашка сползала со спинки противоположного кресла, и пуговицы он принял за глаза.

Заблистали бесшумные молнии, всё ближе. Виртуоз подошёл к окну в полстены и отодвинул портьеру. Водяные струи заливали стекло. Ночь напоминала пасть дракона, вся в слюне и огне. Воодушевлённый образом, он приложил скрипку к плечу и, стоя перед окном, ударил по струнам. Полилась музыка, нежная, прекрасная, родная. Настолько родная, что он не сразу понял, что – не слышит её. В недоумении скрипач провёл пальцем по смычку и заиграл опять. Тишина. И молнии били безмолвно, и шаги, когда он пересёк комнату, беспомощно озираясь, были будто в вакууме. Он оглох.

В третий раз, в отчаянии и ужасе, виртуоз коснулся скрипки и опять ничего не услышал. Он отшвырнул её и схватил со стола договор. Ему подсунули мёртвого кота!..

Пункт, вначале не замеченный, бросился ему в глаза. «В течение ночи… ибо если…» – и какая-то витиеватая деепричастная формулировка. Он поднял скрипку и заиграл с яростью, которую рождает только ожидание чуда. Верно, завывал ветер, потому что дождь то плескал прямо в стекло, то расчерчивал его громоздящимися друг на друга и исчезающими раньше взгляда иероглифами.

Скрипач играл с чувством, что пересекает пустыню. И когда очередной мираж не умер, а натёк предрассветною дымкой, чудо свершилось: он услышал тишину. В тишине было всё: образы и мелодии, вещи и смыслы, которые он когда-либо воплощал, которые знал или о которых догадывался. Внезапно он услышал, что за пределами той музыки, какою он заполнял мыслимое пространство и останавливал время, есть неисчерпаемость, испещрённая измерениями, – и в каждом из них открывался новый мир. Возможно, тишина вмещала Вселенную, но имела структуру. И она вела его, вела его руку. Виртуоз даже видел, что движение смычка изменилось, что пальцев на левой руке стало будто больше пяти, что скрипка вибрирует, соскальзывая с плеча, словно собираясь взлететь.

Он понял, что играет иначе, что музыка его прорвала горизонт и достигла свойств, которых раньше он не мог ни назвать, ни представить. Но залог её – был в тишине, в её скрученной в спираль движения бесконечности. В этом и состояла исподволь обещанная бесом высшая мука – не слышать собственного творения. И разве мог какой-нибудь случайный слушатель объяснить виртуозу, что тот, на самом деле, играет…

Пока совсем не рассвело, он упивался неслышимой музыкой, и страстно мечтал отказаться от неё, вернуть этот страшный дар. Но он заранее знал, что возврата не будет.

И прошло сколько-то часов или лет, прежде чем виртуоз понял, что скрипка уже не нужна, что тишина сама способна играть в нём. В газетах же писали о сломленном болезнью гении, навек замолчавшем.

И только в той бездне, куда влекла его своею музыкой тишина, всё чаще и горячей вспыхивали жёлто-красные ждущие всполохи…