Читать книгу Обратная сторона Земли - Дмитрий Лашевский, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

«Череда кровавых революций, фашизм, сталинизм, геноцид, апартеид, экстремизм и сепаратизм… И, однако, настоящее крушение атлантического гуманизма, столетиями, от Колумба и Микеланджело, скрупулёзно выстраиваемого по обе стороны океана, началось несколько позже. Связано это начало с почти геометрическим осознанием нациями того социального закона, что борьба за (как торжественно, непременно стоя, тогда говорили) права человека будет тем успешнее, чем менее прав человек будет для себя требовать, чем меньше будет площадь неопределённости в его действиях и интересах. Поскольку свободно и независимо живущий человек не только подвергает себя множеству угроз со стороны мира, но и обладает своеобразной виктимной аурой, провоцирующей эти угрозы, единственный путь к тотальной безопасности – ограничить свободу и независимость. Но нельзя было просто лишить людей их прав – необходимо было, чтобы они, оценив выгоды сокращения разнообразных мировых угроз, сами бы отказались от ряда свобод, принципов и традиционных элементов личностного достоинства. И замечательный пример этому был явлен в спорте, где допинг-угроза, в сочетании с рекламно-материальными благами, превратила презумпцию невиновности из основополагающего гуманистического принципа в юридический казус…»

Всё это журналист настучал пальцами в планшете, с непривычки сея опечатки, тут же, впрочем, исправляемые редактором. Глаза же были заняты картиной, которую – он, при всей сценарной искушённости, не мог сразу решить – то ли перед ним разыгрывали, то ли нет. Женя заваривал кофе, когда в трейлер вошёл высокий, гибкий юноша. Женя всплеснул руками, потом эти двое стукнулись правым плечом, левым и опять правым, обнялись и отпрянули друг от друга, обмениваясь восклицаниями.

– Максим Сентябрёв, – обратился, наконец, Женя к журналисту. – Знаете?

Тот с удовольствием, прижмурившись и встопорщив кошачьи усы, кивнул. Как же, как же. Максим Сентябрёв, мемориал Знаменских, Европа в залах, восходящая звёздочка, государственный рекорд. Его нисколько не задело, что имени его Женя не назвал: скорей всего и не помнил, а чем тут занят – так понятно.

Спортсмены присели к столу, пытаясь сообразить, сколько ж они не виделись.

– Второй год пошёл, – сказал Максим. – Да и тогда-то – мельком, на ногах.

– Сборы, сборы, – поддакнул Женя.

– Трени, трени, – в тон ему ответил Максим.

– А оброс как, а ведь всегда стриженым ходил, – Женя протянул было руку к косичке, в которую были свиты волосы друга, но тот резко мотнул головой.

Кухня была тесная, и они почти упирались друг в друга коленками. Журналист ещё раз окинул взглядом посуду, микроволновку, шкафчики. Ничего интересного. Впрочем, и в той части, которую Женя высокопарно назвал лабораторией, и где располагались томограф, анализатор, велостанок да ящик с витаминами, его цепкий, криптологический взгляд не обнаружил ничего сенсационного. Сенсация – вот она, сидела перед ним и грызла сушки.

– Вы бросаете вызов конкретным людям или спирали исторического развития? Или чему-то третьему? – задал он вопрос.

– Скорее, кому-то третьему. Самому себе, – Женя ответил быстро, но как-то чересчур серьёзно, хотя эта серьёзность могла быть и заученной.

Журналист чиркнул глазами по планшету. Отражатель улавливал микросекундную задержку зрачка, услужливо подставлял буквы редактору, а тот, опережая мысль с той же иллюзорной точностью, с какой крик в сновидении предшествует выстрелу, конструировал текст. Журналист поднял глаза. Можно было подумать, что он просто занёс ответ; появился же целый абзац.

«Моральная деградация искусства и спорта, с одной стороны, и политических и семейных отношений, с другой, неминуемо должна была повести, по мере умножения и ужесточения правовых критериев, к самоуничтожению гуманистических принципов. Их царствование, до некоторой степени, напоминало правление короля, власть которого, по остроумному постулату Бодрийяра, этого пророка Нашего времени, зиждется на настоятельной возможности быть убитым. И когда король гуманизма пал…»

Вышло цветасто, но как и любил завред. За вред – называли они между собой шефа. «Баламутьте воду, – требовал он, – баламутьте. Особенно дистиллированную». Журналист вручную поправил фамилию философа, написанную почему-то по-английски, подул на пальцы и обнял горячую кружечку. Печку в трейлере сейчас отключили, а в Испании об эту пору прохладно. Он искоса посмотрел на Сентябрёва, думая о его роли в репортаже. Тот чем-то опечалился или просто вдруг замечтался.

– О чём задумался? – заметил и Женя. – Или ты уже – там?

– Там…

Максим разминался, когда вызвали бегунов. Они протрусили мимо него разноцветной стайкой, старательно не глядя друг на друга. По трибунам пронёсся рокот – так издали, что трудно было представить, как же громыхнёт по-настоящему. Покачиваясь в полушпагате, он решил, что сначала прыгнет для пробы. Присмотреться – да и не перебивать забег.

«…Ещё рано говорить о том, что эпоха, когда симуляция принципов была, так сказать, возведена в принцип, когда цели, во имя которых разрабатывались всё более подробные и иезуитски-ограничительные правила, оказались подавлены формализмом средств исполнения законов, когда и сами жизненные нормативы, не способные, в духе теоремы Геделя, объять всей реальности, вступали в постоянное разбойничье противоречие друг с другом, – рано говорить, что эта эпоха отошла в прошлое. Но, по крайней мере, в области спорта, растоптав тысячи и тысячи судеб (но не миллионы и миллионы жизней, которые унёс только сепаратизм, мягчайший из коллективных суицидов), стало ясно, сколь сильна логика отрицания отрицания, – и что точное исполнение законов является лучшим средством их разрушения. Это был первый удар по глобальной антидопинговой программе, устаревшей ещё при своём рождении. Второй удар нанесло появление квантовой фармодинамики».

– И всё-таки, это донкихотство или вы, в самом деле, надеетесь одолеть этих… монстров?

– А вы-то сами считаете их монстрами? – спросил Женя.

Он-то сам – странная, неестественная формула. Добро и зло, как их трактовали гуманисты, в этом мире давно исчезли; и совершенно неизвестно, что за душевные состояния соответствовали даже чётким прописям какой-нибудь инструкции по безопасности. Что-либо считать, отстаивать идеи могли себе позволить только симулянты третьего порядка. Во всяком случае, его задача была – возбуждать мнения, а не высказывать их. Поэтому журналист, скользнув взглядом по экрану, процитировал сам себя:

«Решающим аргументом, наряду с переходом допинг-войны на новый технологический уровень, стала историческая память. Несмотря на все усилия, функционерам не удалось дискредитировать героев. Армстронг так и остался семикратным, – и никто не помнит, кем он был замещён, хотя и средь них попадались славные имена. До сих пор в сердцах живут олимпийский финиш Шипулина и Легкова и увенчавшаяся мировыми рекордами тройная дуэль супертитанов штанги в Астане. Все помнят два эпических поражения Карла Льюиса, и если б не ямайское чудо (девять минус один в скобках) в начале столетия, эти 9,59 от Бена Джонсона поныне золотом горели бы в наших душах. Можно вспомнить, вернее, нельзя забыть удивительные победы в Лондоне российских бегуний и ходуний (что? – но всё равно придётся поправлять вручную), а также финских лыжников, китайских пловцов и многое-многое другое. Разгадка проста: действительная победа свершается не на арене, а в сознании, в коллективно свидетельствующем сознании. Ещё Гомер опубликовал жизнь богов; и если бы историки собрали неоспоримые доказательства того, что, скажем, Гектор поразил Ахиллеса, это ни на йоту не изменило бы той Илиады, что впечатана в память человечества…»

Диктор оперным баритоном объявил:

– Состав участников забега на десять тысяч метров за звание объединённого соматического чемпиона мировой системы.

Трибуны загудели, готовясь к рёву. Максим проверил параметры, разбежался и прыгнул. Уязвимую точку в геомагнитном поле он сразу нащупал. Всё же, пожалуй, придётся ещё раз, чтобы приноровиться к воздуху.

«И сейчас мы находимся перед прыжком в новую спортивную эру! Но состоится ли он, не обернётся ли грандиозным конфузом?»

Журналист вышел на улицу. Ветер швырнул ему в ноги ворох листьев. Они были ещё почти зелёные, с сиреневыми прожилками, но уже не могли, не держались, ссыпались с деревьев, умирая на лету. Он поднял воротник и подумал, что следует коснуться и этого. Абсурдные претензии на сбережение климата. Попытка управления ирреальностью. «Ибо наука только тогда вполне овладеет своим предметом, когда уничтожит его», – повторил он заповедь пророка.

– Кипчанг, Кения, норэтандролон!

Рёв, свист, улюлюканье. Журналист почувствовал, как его захлёстывают эти скрещивающиеся потоки. Никто не мог остаться верным одной эмоции. Её просто вышибало из души, как ударом урагана, – и та потом болталась на поверхности людского моря, отданная всем волнам и ветрам.

– Крис Уайт, Соединённые Штаты, эпитестостерон!

Какое-то рычание, смесь ненависти и подобострастия.

Абу Абдир, Марокко, кортикорелин!

– Макси, а помнишь, как мы нашли клад? Ты его – а?

Сентябрёв повёл плечом. Что-то неприятное в этом местном обращении. Как будто напоминание о том, какими разными путями они сюда попали.

– Лежит он, что ему сделается. Мы же договорились: на самый крайний день.

– А я думал… – Женя осёкся.

Во время второго расцерковления часто попадались такие клады. Никто даже представить не мог масштаб накоплений. Десимуляция, конечно, не удалась, но сундуки растрясли. Женя был старше и уехал двумя годами раньше. Сентябрёву, он знал, пока тот в команду пробился, туго приходилось. А эти детские клятвы…

– Выкопаем ещё. Старческие критерии переменят опять, – и сгодится на эвтаназию, – пошутил Максим. – Ты вот лучше что: ты этому не ответил… про монстров.

Женя посмотрел в светло-синие глаза друга, всё ещё думая про закопанный клад, и почувствовал, как время ворочается у него в груди. Перед ним пронеслись облезлые стены интерната, металлические шарики на спинках кроватей, громадные и чуть тёплые порции каши. Он вдруг вспомнил, как Максим любил сидеть на кирпичной кромке балкона в десяти метрах над землёй и смотреть – точно поверх всего; ещё вспомнил, как они, полоснув бритвой по пальцу, кровью скрепили какую-то бумагу, а вот какую…

– Хочешь кофе?

– Больше нет.

Однако Женя подошёл к кофеварке, повернул её боком и нажал неприметную кнопку. Из боковой панели вырвался зелёный луч. Женя подставил под него ладонь, подождал несколько секунд, выключил. Достал из ящика вилку, положил её меж пальцами и согнул пополам, переложил и, по-прежнему одной рукой, скрутил в спираль. Получился маленький объёмный знак доллара. Женя бросил его на стол и глухо сказал:

– Я порву их, Макс.

– О-ля-ля! – Максим взял вилку: она была старинная, стальная.

– Через минуту я не справлюсь и с сушкой…

– Значит, вот как…

– Грасиа…

– Лопес, – взвыли трибуны.

– …Испания, тестолактон плюс триметазидин!

– Кристоф Оген, Норвегия, салметерол.

Тихий ропот, переходящий в смех. Словно счастье было звуковой субстанцией, смеховая волна трижды, спускаясь по спирали, обогнула чашу и озарила каждое лицо. Журналист поднял бинокль и нашёл Сентябрёва. Тот сидел на скамеечке, вытянув ноги и безучастно глядя куда-то в верхние ряды… или ещё выше. Покуда он не встраивался в репортаж.

– …Ведь что делают все эти вещества и методы? Увеличивают либо амплитуду мышечной работы, либо частоту, либо импульс.

– Или всё вместе.

– Ну да. Но раз это можно извлечь из организма, значит, потенциально это всё в нём имеется, и самая тренированная, развитая мышца часть энергии от нас припрятывает. Чтобы добраться до этой энергии, нужно преодолеть болевой порог. Болью управляют нервы; собственно, всей мышечной работой управляют нервы. Зачем же искать обходных путей, когда можно непосредственно воздействовать на самые прямые – нервные пути! Речь ведь идёт о трёх-пяти процентах, которых недостаёт высшему мастеру, чтоб стать чемпионом, – довольно организовать прямой приказ мышцам, чтобы выдавить из них эти проценты.

– То есть – вроде мышечного гипноза… Но ведь под гипнозом человеку кто-то приказывает, потому он и делает то, на что обычно не способен. А если ты парализуешь нервы…

– Кто мне прикажет, если не будет обратной связи? Там, кто-то другой, во мне. Если хочешь, сверх-я.

– Ради того, чтоб стать чемпионом? – Максим смотрел в упор, ясно, почти яростно, только голос его был печален и тих.

– Их, нужно остановить, Макс, – Женя выдержал этот взгляд и ответил так же твёрдо и быстро, как до этого журналисту. – Если не сделать этого сейчас, на этом экспериментальном чемпионате, то они хлынут в спорт, и всё вернётся…

– К тем временам, когда в футбол играли одним мячом и умирали от гриппа, да-да. Ну, а если и хлынут, ведь здоровье теперь – такая условность…

– Дело не в здоровье. Неважно, какое у андроидов здоровье. А всё к этому идёт – насколько можно предсказать. А насколько нельзя? Поэтому мы… мне… в общем, я хочу остановить…

– Лавину?

– Пока она только пороша.

– Таким способом? Но ведь читтеры давно попробовали все лазейки и изгнаны. Или ты побежишь с кофеваркой?

– Макс, это просто пробник, – но Сентябрёв не засмеялся вместе с ним. – Анализатор реакций. Настоящий излучатель тоже здесь, но ты его никогда не найдёшь. Даже не догадаешься. Я, конечно, только чуть нахватался верхов. Смысл, приблизительно, в том, чтобы заморозить сигнал, и включить его только в нужный момент. Там, внутри, правда, происходит какой-то парадокс, но этого я тебе совсем не сумею объяснить…

– Дио Белетти, Ватикан, этиламфетамин!

Всеобщий восторг. Диктор, конечно, сокращал каждое досье и отточенным до игольного острия голосом наносил неотразимый укол. Бегуны замёрзли бы ждать старта, начни он перечислять методы и манипуляции, фармакологические программы и дозы. Журналист такую лаконичность себе позволить не мог, но и проявлять чрезмерную компьютерную компетентность было нельзя. Так легко поставить себя под удар специалистов и наскучить публике. Ему нужны были резкие, пусть даже противоречивые, обобщения.

– Евгений Евгеньев, Россия, clean!

«Почему Клин, – подумал Женя, – я же тульский? А-аа…»

Пока они бежали кучно, Максим сделал ещё попытку, почувствовав, как локти плотно, почти без провала, опираются о воздух. За ним немножко попрыгали, потом сектор закрыли. Он лёг на скамейку, натянул на себя одеяло и стабилизировал пульс. Женю из этой позы он, не поворачивая головы, видел только на вираже. Тот лидировал, с удивительной точностью появляясь на пятьдесят первом ударе Сентябрёвского сердца.

Первые круги двести шагов в минуту дались легко, будто он всегда так и бегал. Собственно, почти: визуально прибавка не читалась, разглядеть её мог только профи. Вскоре, однако, темп стал невыносим, а цифры на табло поползли вниз: 62, 63, 64. Тогда он выпустил первого джинна: сконцентрировался и произнёс про себя затверженную формулу. Тотчас какая-то его часть исчезла, только железный метроном должен был до конца дистанции неколебимо отбивать ритм. Круги встали на шестидесяти. На экране он увидел отрыв: то ли ему не поверили, то ли вся фармэлита рассчитывала не на скорость, а лишь на ускорение. Он понимал, что на финишном даже километре ему неоткуда будет достать вровень тому, что предъявят они. Значит, надо было доставать по частям. И на середине, когда стал проседать толчок, Женя позвал второго джинна – тот вылетел из неокортекса, в самом деле, как из бутылки. Ощущение, быстро миновавшее стопу, прожурчавшее по голени и укрепившееся в коленях, было сродни онемению, но гораздо приятнее: будто ткани наполнились каким-то упругим и пузырящимся веществом.

Журналист, отсчитывающий каждый его шаг, уронил бинокль. Двухметровые скачки, какое-то время именно скачками и выглядевшие, превратились в пласирующий полёт над гранатовой дорожкой. Можно было подумать, что это не стайер, а барьерист подбирается к очередному препятствию… «Двести на двести – формула невероятного!» – одним взглядом вбил он в планшет.

Женя запер кофеварку в шкафчик. Под вечер народ стал подтягиваться в трейлер – кто на процедуры, кто на массаж. Он заглянул в спальный отсек: не хотелось в ночь перед стартом оставаться совсем одному, а большинство спортсменов предпочитали гостиничный комфорт. Всё же две сумки валялись на кроватях, обещая ночное соседство. Из релакс-кабины доносилась мутная музыка, которой подпевал голосок. Эта девушка накануне проиграла высоту; и Женя попытался вообразить, мог ли бы так же мурлыкать после пятого места. Мысль была ошпаривающая.

Противовесом он передумал весь разговор с журналистом и остался доволен. И эта импровизация с Максом – тоже вышла удачной. Тот, конечно, качнул что-то там – в пресловутой глубине души, куда не стоило слишком часто заглядывать, – и сделал это поразительно легко, с полувзгляда, с полуфразы. Да нет, он сам поддался, обольщённый памятью. Зато можно гордиться тем, что обнаружилось в этих-то глубинах: спокойствие, чуть ироничное, а чуть и пафосное, спокойствие правоты, которую, что он ни говори, не постигнут ни доверчивый Макс, ни проницательный журналист… да ведь и он, будущий чемпион Евгеньев, предпочитает не подыскивать настоящих слов для своей правоты, а просто – воплощать её.

Теперь трибуны ревели по-настоящему – как если б на них рассадили сто тысяч динозавров. Или как, должно быть, ревели в древности, в ожидании крови гладиаторов. Журналист огляделся – сзади, сбоку одинаковые безумные лица, жадные глаза, разъятые рты. Ему вдруг стало страшно. Страх этот легко было превратить в резкий, выразительный текст, но чутьё остановило его.

«Не перегибайте шлагбаум! – итожил свои выступления завред. – Держите границу. Обостряйте социальное, но не лезьте в политику».

Границу! Журналист зло пошевелил усами. Он-то прекрасно знал, что никакой грани, на самом деле, нет. Всё в этом мире перемешано, взаимосвязано – и всё притворяется не собой. Даже тот же завред. Вроде бы передовик трансформизма, а в то же время закоренелый thumb, овец, что читать, что писать – всё наяривает большим пальцем, телелистинг толком не освоил.

Сам журналист многим штучкам был обучен, не только профанам, а и спецам недоступным; но постоянно нужно было прогнозировать, как воспримут читатели, эта ревущая толпа, удастся ли ему, взвинтив, одновременно прижать их душевные струны. Приходилось смотреть на себя миллионами глаз. И иногда нервы не выдерживали…

Бёдра больше не справлялись с той работой, в которую их послал остальной организм. Убитая боль, оказывается, всё же существовала. Мышцы напоминали сохнущую резину. По капле, по миллиметру их растяжение сокращалось. Он снова потерял несколько секунд. Результат всё равно выходил фантастическим, но вопрос был уже не в результате. Ближайшая группа разорвалась, один бегун выскочил из неё, переложился двумя рывками и прилип. Кто это был, Женя не знал: он чувствовал себя пушечным ядром, пущенным кем-то лететь вокруг Земли. Все органы восприятия были вмяты внутрь, ему нечем было посмотреть на экран, и только кровавые цифры секунд и минут выхватывало с табло периферийное зрение. Впереди появился круговой, дальше ещё один, – он обошёл их, с многотонным скрежетом некого руля уйдя, а потом вернувшись на траекторию.

Оставалось четыре круга. Рано, но тот, за плечом, наседал.

Что сделал третий джинн, он ощутил не сразу. Боль вроде бы оставалась. Только теперь не нужно было заставлять ноги тянуться к пределам длины, – они двигались автоматически, перенося на себе, как постороннюю вещь, коллективное существо боли, словно сонм вцепившихся в мышцы муравьёв. Чувства раздвоились: один Женя – упругая, когерентная электрическая волна – мчался по стадиону, другой же, осмысляющий и страдающий, обволакивал его; они силились и не могли слиться.

Он не видел, а дополнительная тяжесть возникла в спине: преследователей было уже двое. Похоже, они боролись между собой, заранее присмотрев, когда и как будут обходить лидера. Он до финиша обеспечил себя ровным бегом, какого не случалось в истории, но этого оказывалось мало перед их спуртом. Нервы выполнили программу – теперь нужно было черпать из души.

В какую-то секунду ему почудилось, что тот, внутренний Женя, выпрыгивает из него. Он выдохнул хрип, рычание, рёв, – стадион онемел, как аквариум. Последний вираж и прямая: с ним поравнялись; тогда живой человек сделал какое-то немыслимое усилие и, переломив спичкой боль, настиг свою электронную копию.

Он успел зафиксировать слияние и даже понять, чем оно было: всемогуществом. Он мог всё, он был способен двигаться свободно, как свет, – только в тот исчезающе малый миг, вслед за которым начали рваться мышцы и сосуды…

Бегуны финишировали друг за другом, и сектор открыли. Максим видел, что Женя лидировал, его доставали, а потом всё как-то смешалось. Кто победил, он не понял, видел только, как к упавшим бежали волонтёры, тренеры и люди с крестом на спине. Сигналя, выехал маленький белый электромобиль. Всё это происходило точно за стеклом. Наступила его очередь.

Идя на разбег, Максим вдруг подумал о Жениной кофеварке. Ещё ему представилось, как тот за час до старта, допустим, засовывает голову в стиральную машину, где спрятан облучатель. Он грустно улыбнулся, встряхнул косичкой, нащупал в ложбинке между затылком и шеей бугорок, под которым билась заветная жилка, сильно нажал на неё, разбежался и взлетел.

Внизу проплывали деления – семь метров, восемь, восемь пятьдесят. Вдруг Максиму стало непонятно кого жалко – не соперников, а вообще: эту землю, от которой он оторвался, этих людей, которых он покорял. Экстрасистола сомнения стукнула в его сердце. Но он хорошо знал: год-два – и левитанты заполонят сектор. Своё надо было брать сейчас. Он пролетел ещё полметра и мягко опустился на песок.