Читать книгу Обратная сторона Земли - Дмитрий Лашевский, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 12

Маркиз раздвинул пряди ветвей, и в лозняке открылся узкий проход. Он, шевеля плечами, пошёл первым. Листья стрекотали по его камзолу.

За ним пробирались юные супруги. Их медовое путешествие едва достигло своей середины, и от случайного прикосновения в щеках вспыхивал румянец. Следуя за шёлковой спиной, виконт поймал губами шальную сиреневую ягоду, обернулся и вложил её в набежавший поцелуй. Оба завороженно отстали. Удаляющийся маркиз прошелестел что-то касательно белого платья. Виконтесса нерешительно засмеялась.

Они выбрались из лабиринта и остановились, ослеплённые. Небольшая солнечная лужайка, со всех сторон скрытая плотными зарослями, была аккуратно засеяна барвинком и лютиком. Чередование идеально ровных квадратов легко сообщало синевато-вишнёвому и жёлтому цветам значение их символических пределов, будь даже поляна пуста. Но на ней стояли люди – почти тридцать два человека: недостающие пятеро сидели на траве поодаль, у миниатюрного, тоже квадратного, прудика.

Конечно, их кожа не достигала хроматического идеала: сливочная женская белизна, всхоленная под косметическою защитой, была столь же условна, как и темнота мужских тел, – это были светловатые североафриканские негры вперемешку с дочерна загорелыми европейцами. Однако само соотношение красок и расположение людей на цветочной поляне не оставляло сомнений в том, что маркиз привёл молодожёнов на некий пленительный шахматный розыгрыш.

И – все живые фигуры были наги. Единственною их одеждой были головные уборы – фесочки, короны и шляпки, – соответствующие роли игрока. Кроме того, пешки были пониже других, а обе королевские пары будто сбежали из волейбольной секции.

Едва выбравшиеся из титульных пещер за границы совершеннолетия, молодые супруги лишь вчера не погасили ночника. Теперь, в лапах коварного маркиза, голова виконта кружилась от двух противоположных чувств – желания сладострастно созерцать и мучительного стыда. Он покосился на жену. Слегка покрасневшая, она оставалась спокойной, глядя на импровизированную доску с тем же невинным интересом, с каким днями раньше замирала перед рвущимися из себя телами Тициана или Родена.

– Кажется, сицилианская, – вымолвил маркиз с безразличием не перед людьми, а над слоновой костью.

Но было в его тоне напускное. И никто из троих ещё не был естественен, каждый – проверяя, как отреагируют другие. Торопясь, чтобы подавить сердцебиение, виконт сказал первую пришедшую мысль:

– Но ведь леди – изначально слабее, да белые и стоят хуже!

Ему неожиданно ответила виконтесса:

– Даже если признать некоторую интеллектуальную слабость, о чём, monsieur, я бы с вами поспорила, нельзя не признать за этими дамами других, в особенности тактических, достоинств…

Кивком бровей, какой вырабатывается годами зеркальных тренировок, она показала на поляну. В самом деле, белым не удалось правильно развиться. Хотя они успели рокировать, их ладья, стиснутая собственным слоном, была вперёд лишена ходов и стояла, тесно прижавшись к королю. Оба, вернее, обе – дама-король и ладья – точёным изяществом своих бёдер и плеч, как и юной безмятежностью лиц, напоминали каких-то греческих богинь, но отнюдь не мраморных, поскольку, надолго запертые, они, полуобнявшись на границе квадратов, ловкими и едва заметными движениями ладоней обскальзывали друг друга, то погружаясь в сладостную глубину лона, то лёгким пощипыванием пальцев имитируя поцелуи. Другие, более свободные, или более свободные от этих наклонностей, белые фигуранты стояли в позах распутно-скромных, точно подманивая к себе мужское воинство и одновременно предупреждая о возможном отпоре.

В свою очередь, тёмное племя колыхалось и приплясывало, переходя от предвкушения к возбуждению и обратно. Дальние из-за затылков передних выглядывали лакомые цели. Те из чёрных фигур, которые были уже в гуще событий, соседствуя с несколькими белыми, беспокойно вертелись на месте, а потом вдруг, выбрав предмет краткого обожания, замирали, словно охваченные лёгкой истомой. Удивительным было, что мужской лакунный прилив подчинялся какой-то общей волне, так что сбоку, для зрителей, возникала картина стремительного копьевого ощетинивания, успокаивающегося на одном фланге, пока на другом оно подбиралось к пику. В целом, наблюдался некоторый разброд интересов, не дававший чёрной стороне вполне сосредоточиться на игре, – вероятно, его и имела в виду девушка, смело не отводившая взгляд от чередующихся вздыманий.

Выждав, пока виконт уяснит себе всю картину, маркиз сказал:

– Да, но у дам – всегда право выступки. Кроме того, они собраны по элитным клубам Восточной Европы, – добавил он внушительно; и за его непроизвольным ударением на глаголе моментально вырос сад, по которому они втроём только что гуляли, и подлинный замок времён столетней войны, и встывшая в густо-голубой восход, даже на песок бросающий отблеск, яхта, и где-то на границе воображения маслянисто вспыхнул нефтяной фонтан.

В эту минуту одна из белых пешек балетным прыжком пересекла диагональ. Чёрный партнёр подхватил её, не давая опуститься, – и они слились в стремительном мотыльковом коитусе.

– Ах! – рука жены ухватила кисть виконта. Он стиснул её пальцы. Или было бежать сразу, или принимать всё.

Пара распалась так быстро, что заставила усомниться в увиденном. Только жемчужная капля крупно скатилась по бедру игрока чёрной пешки, когда он сошёл с доски. Тут же, одновременно вздрогнув и взметнув по копью, курчавый густопородный конь и глянцевый лиловый слон ринулись было к подставленной пешке. Мгновение задержало их – раздумьем то ли о приоритете, то ли о позиции. Решалось – анализ или страсть возьмут верх, и прыгнул всё-таки, как поступил бы и виконт, конь.

– Но кто ими управляет?! – словно не веря в ответ, воскликнула виконтесса.

– Никто! – со сдержанным ликованием ответил маркиз.

Тем временем чёрный конь, точно по праву взятия, толкнул слегка пешку в плечи, – и она, скользя губами по волосатому животу, опустилась на колени. Они располагались как раз в профиль; и супруги одновременно отвели глаза, не осмеливаясь взглянуть и друг на друга. В груди у виконта теснило и кружилось, его панталоны готовы были лопнуть, и почему-то он чувствовал себя разоблачённым женою: будто те далёкие и постепенные мечтательные планы, проросшие из отроческих фантазий, которые сам он запихивал на задворки сознания, – вдруг, изложенные с кинематографической чёткостью, объявились ей. То, что они вместе это видели, в приступе стыда помыслилось ему предложением, почти требованием. Но в глубине души: не то, какие преждевременные врата откроются их взаимному трепету, а – не отвратит ли виденное от того, что робко, как в тумане, проступает в их ночных ласканиях.

С каким ожесточением знать проник бы он сейчас в чувства своей жены! И она, словно помогая ему, произнесла, с крупицею фальши:

– Какое-то эфиопство!..

Один маркизов ус приподнялся чуть выше другого. Краем глаза виконт увидел, что сцена окончена и вспененная пешка, облизывая губы, покидает лужайку. Впрочем, конь последовал за нею, на ходу снимая гривастый ахейский шлем. Он передал его мулату, на замену поднявшемуся от пруда, сам же приступил к омовению. Бывшая пешка откупорила одну из стоявших прямо на траве мрачно-благородных бутылок и подала купающемуся коню розовый шипящий бокал.

Последовала пауза. Все игроки были очень молоды – в ровесники супругам или едва старше.

– Вы хотите сказать, что всё это первоклассные шахматисты? – усомнился виконт.

– Именно первоклассные, – сказал маркиз. – Но не более того. У них нет аутсайдеров, но нет и лидера, который сковывал бы их мысль. На досуге они анализируют сыгранное, они учатся, они растут, но во время партии им запрещено переговариваться и подавать друг другу какие-либо знаки. Кто сделает ход, и какой, – бывает неясно даже в дебюте, это зависит, как вы сами заметили, от ряда причин…

– И каков же… каков уровень этих партий? – спросила виконтесса.

– Обещающий, – рассмеялся маркиз.

– Мне известны, – стал перечислять виконт, – помимо классических и фишеровских шахмат, магараджа, шахматы лазерные и гексагональные, триошахматы, фигурбол, и, наконец, стереошахматы, которые мы практиковали на курсе высшей топологии. Я не говорю о тех десяти десятках модификаций, которые получаются усечением – или же удвоением – доски. Сейчас в моду входят ретрошахматы, заставляющие игроков переигрывать старые позиции, а также парные шахматы, с поочерёдными ходами, но в них ведущий, как правило, выстраивает всю логику игры, тогда как ведомый, тоже сильный мастер, пытается проникнуть в замысел партнёра и действовать адекватно… Однако ваш вариант – он кажется диким, невозможным. Как шестнадцать человек, не сообщаясь, могут согласовать свою игру?!

– И пусть бы они сидели у компьютеров, – подхватила жена. – Но какое отношение имеет это секс-шоу к шахматному мастерству!

– Мадам, можете считать это моей прихотью.

– Не верю!

– Конечно, – согласился маркиз. – Это не извращение и не изощрённая форма, в которую я хочу влить свою идею. Назовём это попыткой симбиоза. Боюсь, компьютерный опыт ничего бы не дал. Пресловутая думающая компьютерная арфа – из области когнитивного идеализма. Настоящий ансамбль должен быть вочеловечен, и разве вы откажете моим шахматам в том, что они действуют самым человеческим образом?..

– Вероятно, и вы, маркиз, изредка присоединяетесь к игре? – не сдержался виконт.

– А, вы заинтересовались!

Реплика была столь любезна и столь дерзка, что жена, которую он всё ещё держал за руку, вырвалась из воображения и, в образе одной из белокурых наяд, приместилась на лужайке. На секунду почудилось, что, если бы не маркиз, они вдвоём – в самом деле, подумали бы об этом…

Партия, между тем, продолжалась. Произошло несколько ходов и страстных взятий. Было понятно, что розовый напиток, которым услаждались и охлаждались игроки, включал в себя некоторые ингредиенты, предохранявшие игру от нудного нудизма, и, серия за серией, пробуждавшие фигурантов к охоте друг за другом. Они, и вправду, совершенно, не разговаривали. Тени маленьких, будто игрушечных, облаков вариантами проносились по доске. Часы на солнечной батарее переключались автоматически, при каждом ходе, вернее, при каждой коде.

Маркиз подошёл к пруду, взял одну из бутылок и предложил гостям. Виконт удержал жену на втором глотке. Сам он тоже едва отпил и поставил бокал, чувствуя, как пузырьки заплясали на языке.

Поскольку не в небо же было смотреть, виконтесса продолжала следить за игрою. Вглядываясь в жестикуляцию и мимику белянок, она любопытствовала, словно примеряя на себя невозможную роль. Мельчайшие перемены её лица – не были ли уже ролью? В то же время, оценка, предпосланная будущему, сквозила в выражении, с которым глаза её перебирали темнокожие тела. Виконт не затерялся бы меж этих торсов и чресл, но он вовсе не хотел угодить в сравнение! Ему казалось, что испытание выдержано и следует поскорей уйти, но не решался предложить это жене – возможно, из стыда выдать свой стыд.

Эндшпиль был очевиден, однако игралось до мата – до награды последнего обладания. Чёрный ферзь медленно продвигал двух адъютантов в королевские владения, где за пешечным забором ждала своей участи всё та же игривая ладья. Ещё белый слон метался поперёк лужайки. Мат был неотвратим, вопрос был в том, справится ли с этим ферзь или ему суждено погибнуть, а мат даст дошедшая до края поля и готовая сменить шапочку на корону пешка. Борьба, в сущности, велась между чёрными: высокий алжирец и загорелый крепыш, искоса поглядывая друг на друга, торопились решить дело в свою пользу. Притом допущенная в запале ошибка могла стоить и победы.

Это была квинтэссенция того, что маркиз назвал симбиозом, но именно в этот момент виконтесса потянула мужа за локоть. Пресыщение и призыв можно было ощутить в цепком обхвате её пальцев. Маркиз кивнул и вновь пошёл вперёд, громко говоря:

– Надеюсь, вы не слишком осудите меня за этот опыт. Согласитесь, вы бы сами были разочарованы, если б я скрыл от вас свой… ээ… свой ансамбль. Конечно, разнообразие шахматных комбинаций несопоставимо превосходит количество комбинаций сексуальных, хотя… – он коротко обернулся и вполне двусмысленно замолчал.

– Да, но чему служит ваш, как вы выражаетесь, ансамбль, какой цели? – не поддержал двусмысленности виконт, с лёгким сладковатым ужасом думая о том, чего они тут ещё не увидели, и какие фантазии обмолвка маркиза разбудит в этой чистой, доверчивой, и в чём-то наивной девушке – его жене. – Вы рассчитываете создать шахматного гения? Коллективного гения?

– Коллективный разум, – медленно произнёс маркиз, и обоим супругам показалось, что вот сейчас, впервые за весь день, он говорит окончательно всерьёз. – Он ведь непредсказуем. Им нельзя управлять. Наоборот, он сам – ключ, инструмент для управления… но чем? Я пока не знаю. Я придал ему такую форму, поскольку люблю шахматы, мирнейшую из войн, и люблю, когда люди наслаждаются друг другом…

– Что можно трактовать и как хорошо оплаченный разврат, – монастырским тоном возразила виконтесса.

– Лучше оплаченный, нежели оплаканный. Потом, каждый из них делает свой выбор и следует своим желаниям, каковы они в конкретный миг. Только эти желания в бесконечности своих вариаций скованы общею силой, вовлечены в русло гамбита, миттельшпиля, исследования того или иного начала. Как это происходит! – я сам до конца не понимаю: шахматы – но с точки зрения отдельного элемента, на месте которого попробуйте представить себя…

– Не надо, – ответила она полушёпотом.

Он рассмеялся:

– Что ж, снимаю шляпу перед вашим воображением. Я хочу только сказать, что эта общая сила – она не суммируется элементами и ищёт собственного, пока неизвестного, проявления. Мне кажется, сей эмерджентный выплеск близок.

Замок был автоматизирован и пуст. Они нетерпеливо поужинали. Вместо вина был всё тот же напиток, пляшущий на языке. Супруги смелее пригубили его. День закатывался. В сумрачном прохладном зале череда солнечных соитий на шахматной лужайке начинала представляться если не сном, то какою-то грёзой, увиденной сквозь мутноватую твердь кристалла.

Маркиз отправился в кабинет; супруги же поднялись в отведённые покои, все в бардовых бархатных драпри. Виконт мнительно огляделся, но видеокамер не было. Тонкие язычки диодных свечек дрожали, как настоящие.

Он обнял жену и, не давая ей ответить поцелуем, заглянул прямо в звёздное дно её глаз. Ему хотелось сейчас окутать её душу какими-то неизвестными, неслыханными покровами целомудрия – и одновременно разодрать её тело. Но платье – белое, обористое, невесомое – он снял с неё как драгоценность. Затем они впились друг в друга.

Акт был прекрасен, но вовсе не удовлетворил его дух. Они дважды повторили: он – с отчаянием, она – каждый раз как впервые. Чем ближе они были, чем плотнее совпадали синусоиды желания, тем явственней чувствовал виконт, что он не способен проникнуть в мысли своей жены, что, как кожа родинками, нюансами испещрена страсть, и её подлинная душа, как её ни окутывай или рви, ускользает от его объятий, потому всё более требовательных и всё более усталых.

Они уснули друг на друге, вздрагивая от дыхания. Ночью их разбудил какой-то невнятный и недолгий шум, но заставил не подняться, а продолжить начатое вчера. Оба втайне понимали, что такому уже никогда не повториться. И вновь уснули, мечтая о бесконечности, однако ещё до солнца виконт встал.

Он подошёл к окну и с удивлением увидел, как в чуть брезжащей синеве туманные люди – небольшой отряд каких-то людей – всходили на палубу яхты. Та же – дремала всем своим гордым, длинным телом, почёсываясь о причал и не понимая, даже не догадываясь, что происходит.

– Странное событие, – не понял и виконт.

Юная виконтесса поднялась, впервые так на свету – не стесняясь своей наготы, а ища – мужу или Эолу её отдать. Она подошла к окну, подхватывая его тревогу. Затем оба оделись и пошли искать маркиза.

В спальне его не было, да он, похоже, и не ложился. Они спустились этажом ниже. По пути к кабинету виднелись лёгкие, ещё непонятные, следы – будто вторжения: разорванная портьера, разбитый вазон. Дверь в кабинет была распахнута. Виконт откинул занавесь.

Прямо против них в массивном дубовом кресле, может, служившем и троном в хлодвиговские времена, сидел мёртвый маркиз. Голова его, с кровавым пятном на виске, была запрокинута точно в тронный вырез. Сейф возле стола был вскрыт и опустошён, другой же, поменьше и, вероятно, замаскированный, извлекли из стены и унесли. Все драгоценности, вчера украшавшие кабинет – камни, слоновая кость, картины – исчезли. Стекло над ювелирной коллекцией было разбито, и на бархатной подстилке, будто в насмешку, валялась одна изумрудная брошь.

Виконт подошёл к столу. Перед маркизом, тоже окровавленный, лежал большой, размером с бутылку, бронзовый конь. Им он либо защищался, либо, скорее всего, конём ему и проломили голову. В эти бронзовые шахматы виконт играл накануне с хозяином здесь, в кабинете.

Супруги поднялись наверх, к телефонам. Уже рассвело, и жёлтый диск вполовину выдвинулся из-за моря. Яхта отходила от берега. Хорошо можно было разглядеть фигуры людей, слаженно перемещающих что-то на палубе: белокурые женские головы вперемешку с тёмными мужскими.

– Боже, какое безумие, какое безумие! – повторяла виконтесса.

– Безумие, – согласился виконт, – ведь они не сумеют ничем воспользоваться, куда они убегут?!

Яхта тем временем наплыла на солнце и сделалась невидимой. Неизвестно, куда бежал коллективный разум и было ли это только бегством. Что ждало его: рассеяние в миллионных мегаполисах, необитаемые острова или, может быть, та страна сновидений, путь в которую неизвестен никому?