Читать книгу Обратная сторона Земли - Дмитрий Лашевский, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 13

Дуб срубили, распилили на доски, доски собрали, склеили, прошлись по ним тонкими медными гвоздочками и превратили в шкаф. Многого, конечно, уже не хватало, и кое-что добавилось: еловые перегородки, зеленоватые стеклянные дверцы и бронзовые ручки, звонко брякавшие, пока шкаф ворочали с боку на бок. Но дуб и в прежней своей жизни знал перемены. А сейчас, как только главные элементы его тела сошлись вновь, он понял, что жив, и почувствовал в себе душу.

Впрочем, жизнь и душа были одно и то же, и этим он отличался от людей. Они ходили вокруг него, постоянно что-то всовывали или доставали, размахивали руками и говорили, говорили; но их душу он ощущал только по ночам, когда рядом никого не было, и можно было перещупывать внутри себя запахи, заключённые в носовые платки, или смех, дрожащий в причудливых безделушках, или, что он особенно любил, мечту, заключённую в кривых чернильных строчках чьих-то писем. Письма то каждую неделю пополняли один из его пузатых, вместительных ящиков, то замирали прибытием на несколько месяцев, и тогда одна молодая особа забывала вытирать со шкафа пыль, а однажды пролила на него пахучее масло. Запах выветрился, а пятно вывести так и не удалось, и это была только первая из отметин. Впоследствии треснуло узорное стёклышко, а заменить его было уже нечем, откололся краешек полки, отпал, был дважды приклеен и всё-таки потерялся кусочек декора, а игрушечная свечка закоптила потолок своей маленькой ниши, куда никто никогда не заглядывал. Так на нём фиксировало себя время.

Вообще же, шкаф был снисходителен к людям. Они, в сравнении с ним, были маленькие, суетливые, непостоянные. Иногда исчезали, а другие вдруг появлялись из тех таинственных проёмов, которые напоминали входы и выходы в его собственные владения, – и если так, то, может, он сам жил в каком-то огромном, главном шкафу и был такой же чьей-нибудь вещью, как хранящийся в нём спичечный домик или музыкальная шкатулка, из которой, когда её доставали и заводили, поочерёдно выскакивали то солдат, то балерина, чтобы потом плавно скрыться в микроскопических недрах, – если так? От размышлений делалось тревожно, и картина бессмертной жизни, обещанной ему столярным демиургом в его первых разрозненных воспоминаниях в облике шкафа, становилась сомнительной.

Поэтому шкаф предпочитал не обращать внимания ни на эти проёмы, ни на большое настенное зеркало, напоминавшее и о треснувшем стёклышке, и об отвалившемся декоре, а смотреть прямо в окна. Окна были тоже большие, светлые и выходили прямо на Неву. По Неве то кораблями, то льдинами, то облаками текло время – и оно-то было соразмерно тому времени, в котором существовал шкаф. Он с удовольствием следил за этим движением, сочувствуя тем, кто попадал в дождливую пору, когда и в его теле набухало какое-то прошлое, мучительно невозможное бытиё, и радуясь солнцу. А в белые ночи возникала странная связь между торопливой пересменкой зари и заключёнными в дубовых глубинах человеческими душами. Они будто вырывались из заточения и витали где-то там, чайками над рекой, свободные и безмятежные. Наверное, так казалось, а происходило с самим шкафом, но что-то же с ним происходило!

Однажды осенью шкаф увидел, как на рейд движется серый корабль, какой-то мрачный и тревожный. Весь этот день тревога не покидала ни его, ни людей, которые все сгрудились в одной комнате, но почти не говорили, а только смотрели то в окна, то друг на друга. Поздно вечером грянул залп, сразу же за ним – второй, и смутный гул, словно приближающейся волны, покатился по заоконью. Затем всё стихло, но вскоре жизнь переменилась.

Прежде всего, люди стали какими-то другими – пугливыми и таинственными. Вдруг появился тот человек, письма которого хранились в уголке ящика. Шкаф сразу же его узнал – не по запаху, а по мечте, хотя и пах тот странно, кожаным диваном, одно время соседствовавшим со шкафом в комнате. Что он появился – этому было какое-то предчувствие, но вовсе неожиданным оказалось, что человек этот стал хозяином. Раньше шкаф такого не знал, напротив, чувствуя себя могучим хранилищем человеческих душ, он сам, скорее, был здесь хозяином. Но этот, явившийся, посмотрел на него особенным взглядом, от которого по спине медными гвоздиками пробежали мурашки. В средний ящик человек положил что-то тяжёлое, стальное, – и шкаф удивился, как он существовал без всякого хозяина.

Вслед за тем начались внутренние перемещения. Из нижней части, комода, начали исчезать вещи, зато в верхней, в буфете, стали появляться продукты, которые раньше были за двумя стенками, на кухне. Впрочем, продукты быстро убывали. Посередине, в ящиках, тоже переменилось. Многие бумаги сожгли, и аромат сгоревших мечтаний ещё долго ночами тянулся по квартире. Вместо бумаг стали класть вещи временные, несуразные.

Казалось, потрясениям не будет конца, и шкаф даже начал хворать. Дверки поскрипывали, он подсел на заднюю левую ножку, а за спиной, куда не доставала никакая метла, потихоньку завелась плесень. Но вдруг как-то всё успокоилось, вещи вернулись на привычные места, и каждый день стал похож на предыдущий. Лишние люди исчезли, а зато у хозяина родился малыш, дочка. Сначала она много кричала, не давая по ночам чувствовать жизнь, но быстро выросла, стихла и стала, как и взрослые, на целый день уходить из дома. Прежде никогда не было, чтобы шкаф так подолгу оставался один. Он, в основном, дремал и сквозь дрёму пытался вспомнить то время, когда был дубом и умел шелестеть зелёными листьями. Иногда на нём оставляли открытую книгу, – и он подставлял её сквозняку, вслушиваясь в шелест страниц.

В это же время шкаф пристрастился к радио. Хозяин, верно, догадался об этом, потому что распорядился, всем уходя из дома, радио не выключать. Там были ненужные слова и музыка. Музыку шкаф понимал. Она напоминала ему птиц и вьюги, и осенний ветер, срывающий пожухлые листья, и радость первых почек. Ещё в музыке звучала бесконечность, такая же, как в нём самом, а больше её не было в его мире. Лучше всего было слушать именно дремля, в том расплывчатом состоянии, когда не оставалось никакой иной действительности. Так шкаф продремал, видимо, долго, потому что дочка хозяина доставала уже до средней полки буфета, где всегда стояла вазочка с конфетами.

Но в одно тихое солнечное утро, когда все люди собрались дома, а с проплывающих мимо кораблей махали яркими флажками, радио заговорило незнакомым страшным голосом. Люди заплакали, и шкаф догадался, что снова будет беда. Словно подтверждая её, донёсся громкий далёкий залп. За ним, как и в тот раз, последовал другой, но вместо тишины – ещё и ещё залпы. Их были сотни, тысячи, столько, что нельзя было задремать, они то подкатывали вплотную к шкафу, то отступали. В окно шкаф видел, как из Невы выскакивают серые столбы, как полыхают и падают дома на противоположном берегу, как в низком небе проносятся громадные чёрные птицы. Потом видеть стало нельзя: окна завесили фальшивой ночью; а когда исчезло радио, не стало существовать и времени. Шкаф уже не очень удивился, когда, вслед за этим, исчезли и люди.

Шкаф долго простоял один, вслушиваясь в непрекращающийся грохот, а потом в квартире появились новые люди. Они были очень худые, со скрюченными пальцами и серыми веками, двигались и говорили медленно, как во сне. Вместе с ними возникла маленькая железная печка. Её кормили чем попало – старыми журналами, щепками, обломками стульев. Новые люди окружали печку и часами сидели близ неё, протягивая к огню руки или варя в мятом котелке свою еду. Шкаф же потихоньку опустел, причём все бумаги, старые журналы и картонные папки, что в нём остались, съела печка.

А всё равно было холодно: веяло теми далёкими днями, когда трескается кора, снежная пелерина окутывает весь ствол, и чувствуешь в дупле чьё-то замёрзшее тело. Люди, в чём появлялись из-за фальшивой ночи, в том и ходили по квартире, но шкаф видел – они не могут согреться. Некоторые умирали. Шкаф давно понимал смерть как отламывание ветвей от какого-то всеобщего дерева, и недоумевал, в чём причина горя, ведь ещё долго оставались и мечты, и запахи, и перезвоны.

Как-то он очнулся от треска. Шкаф подумал, что это принесли новые дрова, но нет, это трещало в нём. Какие-то сосуды лопались, не выдержав мороза. А дров в этот день вообще не было. Вместо этого один из страшных худых людей подошёл к шкафу и погрозил ему иззубренным топором. Он даже ударил, но топор отскочил от ледяной дубовой поверхности. Тогда он стал руками отрывать планку – словно нарочно, которую хозяин перед самым исчезновением заботливо проклеил и плотно привинтил. Всю он не оторвал, но кусок отломил, – глаза его зажглись, и он понёс его в печь, держа в руках, как уже огонь. Шкаф сжался. В нём вдруг вспыхнула родовая память: огонь – это не тёплая игрушка, а казнь. Одновременно он осознал смерть. Оказывается он и был этим большим, главным деревом, – и сейчас ему предстояло исчезнуть по частям. От ужаса он вновь оцепенел.

Тогда в комнате появился другой человек. Эти двое стали друг на друга кричать и плакать, который с топором замахнулся на второго, и шкаф изумлённо ожидал, что он отломит и от него кусок и понесёт в печь. Но тот уронил топор и ушёл. После этого печка топилась каждый день. Это были странные дрова – то штакетина от забора, то брикет опилок, то смёрзшаяся стопка серого картона. Люди умирали, но шкаф больше не трогали.

Потом грохот, к которому шкаф привык, как прежде привык к стуку ходиков, висевших на боковой стене, покатился куда-то вдаль и стих. Сняли фальшивую ночь, и шкаф увидел, как по Неве плывут, подталкивая друг друга в загривок, большие белые льдины. На некоторых лежали собачьи трупы с вывороченными внутренностями.

К этому моменту шкаф стал совершенно пуст и, наверное, поэтому испытывал тоскливое чувство к окружавшим его людям. Он был не нужен здесь. Жизнь вроде бы шла, но шкаф пустовал и стоял чужаком; однако, когда птичья стая, словно брошенный в небо ворох листьев, пересекла горизонт, его охватило предчувствие. Он не знал, чего ждёт, какой иной судьбы, до той последней секунды, когда раздался неурочный звонок, дверь отворилась, и в комнату вошёл хозяин. Хозяин, в мокрых очках, бросился к шкафу и стал гладить его старые и новые раны. Он пах сладкими незнакомыми фруктами и песком.

Из разговора хозяина с худыми людьми шкаф, научившийся о многом догадываться, понял, что, как хозяин безропотно уступает им право на квартиру, так безропотно они возвращают ему шкаф. Хозяин на прощание ещё раз погладил его и шепнул, чтобы он готовился к переезду. Шкаф же из всех подробностей того первого дня, когда его ввезли в этот дом, помнил только то, что было тяжело и весело. И он стал готовиться, воображая переезд.

Вернулось радио, пошёл снег и задребезжал трамвай, – только тогда хозяин явился за шкафом. Четверо обняли его тугими ремнями, шкаф с кряхтеньем оторвался от пола и поплыл по лестнице. Его взгромоздили на машину. Она понеслась по городу, а шкаф с близкой высоты взирал на всё то, что раньше взгляд его краешком захватывал из окна. Он, в сущности, не успевал ничего понять, а только складывал в себя впечатления, благо был пуст. Его привезли в тихий дворик, и началось восхождение. Шкаф снова кряхтел, раскачивался, его ссохшиеся суставы скрипели, внутри развинчивалось, он то и дело застревал, а когда, наконец, втиснулся и после долгих усилий выпрямился, то ясно осознал, что это увлекательное путешествие было последнее в его жизни. Потом приходил специальный врач, вроде как он видел у людей, чем-то намазывал его и стягивал лангетами…

Раны скоро зажили, и жизнь потекла по-прежнему, только дочка хозяина совсем выросла, и вместо радио появился телевизор. Его поставили боком, так, чтобы шкафу удобно было смотреть, как музыку не только поют, а и танцуют, или как странные деревья с огромными листьями вместо ветвей растут прямо из песка, запах которого ему уже был знаком, – но и чтобы он мог отвернуться и не видеть, когда на экране возникал огонь и грохот.

Днями он теперь часто разговаривал с тополями. Конечно, они заслоняли ему даже этот маленький дворик, и солнце в летний день едва просачивалось сквозь листву, зато они понимали его язык и многое могли рассказать из того, что происходило там, за окном, в той жизни, какую он углядел из грузовика. Правда, тополя были несколько бестолковы, часто перебивали друг друга, а объяснить толком не могли, научившись этому, видимо, от воробьёв, что порою часами прыгали по веткам и галдели непонятно о чём. Всё же через воробьёв можно было узнать далёкие вести.

Так и шло; и как-то к хозяину пришёл человеческий врач и увёл его с собой, – хозяин ненадолго вернулся, а потом совсем исчез. Вместо него появился опять другой человек, которого следовало называть – муж дочки хозяина. Никакой маленькой девочки, правда, не появлялось, и смутное беспокойство посещало шкаф; но вот и девочка появилась, сразу большенькая, на резвых ногах и с тихим голосом. Она быстро росла, и когда возник ещё малыш, которого следовало называть – дочка девочки, появившейся у дочки хозяина, – шкаф понял и своё былое беспокойство, и своё счастье. От того, чтобы эта цепочка не прерывалась, зависела его судьба. Поверив в смерть, шкаф боялся последнего переезда, который мог случиться, если вдруг явятся другие люди, и некому будет его защитить. А так – он мог бы жить и жить, пытаясь вообразить бесконечность, собирая сны и предания, в ожидании того человека, который заговорит на его языке, достанет блокнот и запишет их. Поэтому младшая дочка была долгим и светлым обещанием.

Правда, чуть повзрослев, она стала бывать очень редко. Вообще, все куда-то разошлись, разъехались, и, наконец, шкаф остался вдвоём с дочкой хозяина. Она медленно бродила по комнатам, держась за дверные ручки или серые палочки, и разговаривала, тяжело дыша и прижимаясь то одним, то другим ухом к белой трубке, с шелестящими знакомыми голосами. В остальном она мало отличалась от шкафа: вдвоём они смотрели телевизор, из которого она, как он от тополей, узнавала, что происходит снаружи их жилья, также плохо спала ночью, перебирая и перебирая воспоминания, так же ждала гостей. С нею было хорошо и привычно; но всё-таки какая-то жилка вздрагивала в шкафу, когда раздавался особенный звонок, и в квартиру впархивала младшая дочка. В ней были – музыка и следующее обещание. Она всегда что-то напевала или приносила неизвестный блестящий предмет, – и из того вытекал её голос. Тогда старая дочка хозяина покачивала из стороны в сторону головой и пыталась незаметным движением поймать у себя на щеке слезинку. Прежде чем и она умерла, приехал заветный гость, выслушал шкаф и записал его историю.