Читать книгу Обратная сторона Земли - Дмитрий Лашевский, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 9

Шурочка уже полтора года работал в Учреждении и дорос до замначальника подотдела, а его всё называли Шурочкой, но он не обижался. А чего было обижаться? Кажется, его даже уважали, во всяком случае, с работой он справлялся, ловко пройдя раза три или четыре по краю ошибки, но ошибки избежав и вовремя указав неверный путь начальству. В остальном жизнь была и вовсе прекрасна. Он был молод и катастрофически здоров, как сообщили ему при последнем медосмотре. Просыпался рано и успевал до службы аккуратно, с тщанием, проделать привычный курс упражнений и пробежать в экономном режиме по внутреннему серпантину, посмеиваясь над лысыми или седоватыми мужичками, которые, пыхтя и страдая, обгоняли его на поворотах. Зарядка так его взбадривала, что между душем и кофе (он пил один и тот же специально для сердца разработанный сорт класса супермедиум) Шурочка, бывало, повторно обнимал жену.

Жена же его была вообще каталожной красавицей, и когда он просто смотрел на неё, от счастья кружилась голова. А тут ещё она подарила сынулю. Сынуля был копия она, но в глазах его Шурочка с гордостью различал проблески того интеллектуального света, которым, когда он задумывался над трудной задачей, а потом вдруг спохватывался, озаряло его зеркало. Так что встал вопрос о расширении.

Шурочка взял вечернюю работу, вежливо посетил родителей – и вскоре уже въезжал в новый хауз. Снабжение в хаузе было полностью децентрализовано, а внутренний серпантин имел элементы мёртвой петли, про что Шурочка с опаской подумал, что не надо будет водить сынулю на этот участок.

При въезде возникла дилемма – кого приглашать на новоселье. Этикет требовал, но звать только свой подотдел – могло бы обидеть другие, а всех подряд – тут уж выходил перебор. А главное, как только стало известно о переезде, он смутно почувствовал в коллегах не то недоумение, не то недовольство… или даже непонятную зависть… да, зависть, напоминающую тёмную гущу ила под слоем чистой, прозрачной воды. Кого-то пропустить – выходило плохо; некоторые же могли и сами отказаться, а не хотелось взбаламучивать этот ил. Не у всех были такие родители или такая перспективная должность. И потом, как мешать коллег – с избранными?

Выход тактично подсказала жена, умница. Она предложила разделить новоселье надвое и коллег приглашать не персонально, а общим объявлением, но пустить их первым заходом, в черновой вариант, пока ещё не всё ввезено и расставлено. Пусть даже и весь отдел: часа два – и разойдутся. Шурочка так и объявил: фуршет, сидеть почти не на чем, символическая вечеринка, вид из окна плюс – тут его осенило – надо же отметить день космонавтики!

На день космонавтики откликнулись с особым энтузиазмом. Тема эта была особая, причём Учреждения касающаяся. Конечно, космомольские значки у них не носили, считалось несолидно, но лозунги про мировой планетариат кумачовели по стенам, и в лотерее добровольного займа, собирающей средства для марсианской экспедиции, участвовали охотно. Правда, злые языки поговаривали, что эти средства собирают уже лет пятьсот, и давно можно было бы слетать на Альдебаран, да выиграть-то – и отправиться в орбитальный оздоровительный полёт – всё равно мечтали. Так что манкировать таким праздником было нельзя.

Получилось весело, неформально и стремительно. Сынуля отсутствовал: кроватку только заказали, объяснила жена. Шурочка проводил пальцем по дверным зазубринам и клял строителей, наслаждаясь своей скромностью. Фрукты и напитки были самые простые, из ближайшего супермаркета.

Настоящее новоселье справили через две недели. Тут всё было тщательно отобрано: продукты, программа, состав. Кроме ближайших родственников, среди приглашённых оказались: непосредственный начальник (он, единственный, присутствовал и в прошлый раз и столь быстрое изменение обстановки, понятно, должен был оценить), куратор, трое уже достигших серьёзного значения однокашников, редактор каталога, продолжающий протежировать жену Шурочки, и, конечно, Макс-Емельян.

Собственно, Макс-Емельян тоже был однокашником, позже перескочившим на другую орбиту. Он служил в загородном филиале того же Учреждения, в секретном отделе, и в город прилетал на такси, останавливаясь тогда где-то в кирпичных низовьях у брата. Ему удавалось естественно сочетать старинные очки и джинсы с модной голографической футболкой. То ли из-за этих очков в тонкой платиновой оправе, то ли из-за аккуратной бородки, придававшей его лицу ироническое выражение, он казался старше Шурочки, хотя они родились в один год и даже месяц. О его материальном положении нельзя было сделать никаких умозаключений.

Но не это мнимое старшинство и не таинственный характер его жизни определяли Шурочкино – слегка снизу вверх – отношение к Максу-Емельяну. А что? – он и сам толком не знал. Было в том какое-то скрытое, возможно, обещанное могущество. Или будто бы знание каких-то вещей, о которых Шурочка только догадывался.

Макс-Емельян быстро, с едва уловимой улыбкой, оглядел обстановку, подошёл к окну, прочертил взглядом нормаль к горизонту и промолвил что-то насчёт не всякой птицы, способной забраться в эти высоты. От другого – было бы лестно, но тут Шурочка почувствовал насмешку. Они подошли к виртувизору. Это была новейшая модель, ещё штучного производства, дополнительный подарок от родителей. Макс-Емельян снисходительно пощёлкал кнопками, и опять та же тень улыбки появилась на его лице. Тут можно было бы и обидеться, но Шурочка и вообще это плохо умел, и радости было куда больше, и – какой-то доверительный намёк чувствовался в этой снисходительности. Будто это всё, такое важное и приятное, было только игрушками, а настоящая жизнь состояла в чём-то ином, в чём-то кое-кому неведомом, но мы-то знаем…

Впрочем, сынулей Макс-Емельян восхитился искренне, и облако убежало. Вообще, настал момент для сдержанных восхищений. Тосты шли по спирали, и, наконец, куратор встал и провозгласил:

– За хозяина!

Это было приятно, но не только тем, что оценивало его роль в обиходе. Был для Шурочки в этом слове подспудный смысл. Он чувствовал себя не просто продвинутым служащим, а, действительно, хозяином – и всех этих новых, красивых, замечательных вещей, и своей жизни, и того уголка мироздания, в который его поместила судьба. Здесь, в этом уголке, вся государственная промышленность работала для устройства его счастья. Это было его время, оценившее его деловые способности, образование, умственную хватку – и он ощущал себя сильным и независимым. По природной скромности он всё же скрывал это хозяйское чувство.

Обнаружив завистливый ил на дне подотдельской жизни, Шурочка был удивлён и огорчён. Сам он никому не завидовал – ни Максу-Емельяну, ни отцу, способному купить ещё не пущенный в серию виртувизор, ни куратору. Вообще, он был, скорее, склонен поделиться… ну, не то чтобы именно поделиться, а как-то распространить своё восприятие жизни, своё счастье. Однако распространялось плохо. В его кругу все были уже, словно невидимой рукой, расставлены по местам, точно соответствующим жизненным параметрам людей. Так везуче распоряжаться своей судьбой, как это удалось Шурочке, многие, наверное, не умели. А за пределами круга существовали совсем другие люди, странные, опасные. К ним полагалось относиться с приязнью, – так и учил куратор, – ведь это они создавали все те вещи и удобства, без которых было непонятно, как жить; но приязнь была немыслима, вроде как к волкам в зоопарке. Те так же ходили вдоль решётки неустанно и безучастно, и только изредка кидали на посетителя взгляд, в котором странно и страшновато сочетались равнодушие и ненависть. И когда Шурочка покидал свой новенький хроноскутер (новенький по определению, так как он был подписан на последнюю модель в серии и, как только та появлялась, получал её обменом, без доплаты), который эти другие волкоподобные люди тут же начинали заправлять, чистить и анализировать, а ещё много людей появлялось вокруг или двигалось мимо, – беспомощное и суетливое чувство торопило его побыстрее занять место в кресле управления. Нет, никто ни на пунктах обслуживания, ни возле супермаркетов, ни в том же зоопарке, куда скоро надо будет повести сынулю, ничего противоправного никогда не совершал и не говорил, – но они смотрели именно так, что казалось – можно ожидать чего угодно. Он понимал, что у них нет ни хауза, ни хроноскутера и вряд ли будет; только во взгляде светилась вовсе не зависть, а волчье ненавидящее равнодушие.

Это обстоятельство иногда угнетало его. Когда Шурочка пытался думать, он приходил к одному и тому же быстрому выводу: есть хозяева жизни – а есть те, кто их хозяевами делают, – общественный закон. Но было неприятно всюду ожидать этого нацеленного взгляда, и он старался избегать подобных ситуаций. В общем-то, архитектура жизни это позволяла.

А ещё беспокоил тесть. Во всё время сватовства, да и после, они встречались исключительно редко, как-то полубоком и краями глаз. С рождением же сынули тот стал навещать, взахлёб играл с внуком, и какое-то блаженное страдание порой возникало на его обычно бесстрастном лице. На зятя он по-прежнему – посматривал; однако были моменты, когда Шурочка ловил один и тот же краткий, внимательный и странный взгляд. Тесть служил каким-то элитным психиатром, был вхож в любые покои и кабинеты и – может быть, поэтому – своего мнения никогда не высказывал. С одной стороны, это была высшая форма дисциплины, а с другой… всякое ведь можно было предположить за его характерным, прищуром собирающим морщинки на висках, молчанием. И вот эти взгляды… Нет-нет, в них не было недоверия или тем паче какого-нибудь осуждения; но он смотрел на Шурочку оценивающе, как на своего, возможно, будущего пациента. И под этою беглой оценкой Шурочке начинало казаться, что, в самом деле, в нём есть что-то иное, чего он сам про себя не знает, а тесть – видит.

Недели через две после новоселья его позвали в Кадры. Шурочка щёлкнул было клавишей связи, но оказалось, что надо явиться воочию. Он переместился, однако невзрачная девушка за зарешёченным окошком (интерьер ставил историолог) скучным голосом произнесла: «Минуточку!» Шурочка пристроился рядом и с любопытством стал наблюдать за её работой.

На него иногда накатывало такое впечатление. Действительное содержание тогда исчезало, а оставался только процесс. Так, его собственная работа состояла в передвижении рычажков. На самом деле, конечно, перемещались смыслы, – и в могуществе управления ими он неизмеримо превосходил, например, старинных органистов, с их десятком регистров и сотнею клавиш: эта музыка вводила подотдел в ежеутренний рабочий транс. Но иногда смыслы исчезали, вернее, уходили в бесконечность: становясь неосязаемыми, они где-то далее, вне его воли, порождали иные столь же неосязаемые смыслы, порождающие, в свою очередь, следующие; и тогда он видел только оболочку, будто со стороны. И сейчас эта кадровичка была – точь-в-точь как он: человек, часами перемещающий по трёхмерному пульту рычажки – туда-сюда, туда-сюда…

«Так, – сказала девушка, глядя в пространство перед собой и отвечая сама себе, – вы у нас когда поступили? В мае. Значит, позапрошлогоднюю пропустили? Да. Теперь нужно что? Допустим, на одиннадцать. То есть завтра к одиннадцати на Центральную площадь, кабинет две тысячи пятьсот один. Сделаете q», – она произнесла это средне, не у и не ю: кьу.

Шурочка совершенно не понял, что он пропустил (хотя на всякий случай кивнул) и соответственно – что нужно сделать. «Прививку?», – переспросил он наугад.

«q! – девушка подняла на него возмущённый взгляд. – Фильм знаете?» – она похлопала себя по щекам, развела руки в стороны и как будто присела вместе со стулом. Может, в стул была встроена специальная пружинка.

Старинный этот доквантографический фильм Шурочка, конечно, знал, – тот входил в обязательный образовательный реестр. Курс «Принципы гуманизма против агрессивных вторжений» особо запомнился ему неудачно заданным вопросом, на целый месяц переместившим его во вторую группу претендентов на Красный бал (распахивались ворота, и Центральная площадь заполнялась лучшими удачниками учёбы). Он спросил тогда, бывают ли неагрессивные вторжения. Последовал ответ, что, вместо того, чтоб заниматься тавтологией, следует со всем тщанием дифференцировать и картографировать виды именно агрессивных вторжений, коих насчитывается не один десяток, в том числе (тут лектор грозно провёл пальцем над Шурочкиной головой) провоцирующие перерожденческое мышление. Отстаивание или опровержение какой именно гуманистической идеи иллюстрировал фильм, он бы уже вряд ли вспомнил, – не случайно курс погружал в такие диалектические глубины, в сравнении с которыми квантовая математика казалась лёгкой прогулкой. Но смысл жеста был понятен.

«Две тысячи пятьсот один, – повторила кадровичка и протянула пластиковый талон. – Возьмите предписание».

Шурочка глянул на талон и вздрогнул. Это было предписание крайнего государственного образца, не нарушаемое. В надежде что-нибудь распознать он проник к начальнику, протянул талон и сообщил, что завтра с утра будет отсутствовать.

«Ах, да-да, – рассеянно сказал начальник. – Вам ведь уже пора. Сделаете Q (он произнёс это пожёстче, по-мужски и явственно с большой буквы), потом заскочите в минимистерство, и после обеда – жду».

«Я ведь толком не осведомлён», – промямлил Шурочка, сознавая, что смысл у фразы – резкий, почти вызывающий.

Начальник поднял на него глаза, как только что в Кадрах, но произнёс тем же небрежным тоном: «Особо не афишируется. Нечто вроде присяги, в два года раз. У новичков бывают сомнения… но это ничего. Сделаете – и покрепчает».

От этих слов Шурочке уже покрепчало, но, вернувшись к себе, он обнаружил, что ничего не понимает. А фраза про сомнения вообще вызывала какой-то трепет. Ясно было только, что завтра в кабинете две тысячи пятьсот первом его ждёт какой-то барьер, но барьер этот он принесёт с собой, вот в чём дело.

Промучившись полдня, Шурочка, под неодобрительный шепоток коллег, окружил себя полупрозрачным экраном и набрал Макса-Емельяна. Услышать снисходительный отцовский совет он не хотел, а здесь – вроде бы было вровень.

Макс-Емельян отозвался сразу, хотя место, откуда он вышел на связь, менее всего напоминало кабинет. Длинные лианы наподобие штор свисали за его спиной, на них покачивались маленькие яркие птички, и доносилось журчание воды. Макс-Емельян в полихроматических очках разглядывал что-то, чего Шурочка не мог ни определить, ни увидеть.

«Слушай, ты делал это… Q?» – выпалил Шурочка, и звук вышел неловко, лающе.

«Ну, делал», – Макс-Емельян послал улыбку чему-то невидимому и переключился на разговор.

Шурочка почему-то и не сомневался.

«И что это такое?» – спросил он неопределённо.

«Символ веры, больше ничего. Впрочем, если тебя интересует генеалогия… Ну, фильм ты знаешь, оттуда сделали просто удачное заимствование. Само слово („это слово?“ – удивился Шурочка) … да… видимо, происходит от искажённой английской очереди. Но не в этом дело… Помнишь, мы по политанатомии изучали псевдодемократии с их якобы избирательной системой?»

«Помню. Детальный анализ показывает, что политическая реальность в таких системах, с ярко выраженным квазиинтенсивным характером экономики, является одной из высасывающих мистических оболочек, истинное назначение которой состоит в разрушении конечного продукта человеческой деятельности и, то есть, в экстенсификации труда и замедлении саморазрушительного прогресса», – отчеканил Шурочка.

«Верно! – восхитился Макс-Емельян. (Шурочка с каким-то двойным чувством подумал, что на Красный бал тот не попал, не хватило полбалла, а вот в секретный отдел…) – Так вот. После того, как удалось достичь истинной интенсивности экономики и остановить тотальный прогресс, возник вопрос, как быть с политикой. Она чудовищно обременительна, но как инструмент саморегуляции – необходима. Тогда и появилось Q. То есть вместо всех этих фальшивок, о которых уже мало кто помнит, – выборы, агитация, партийные списки, – человек приходит и проявляет лояльность – в самой условной и вместе с тем выразительной форме. Просто подтверждает свою преданность обществу.

«Всякий человек?»

«Ну… нет, только допущенные, только мы… кто на бюджете».

«А отказаться нельзя?» – зачем-то спросил Шурочка.

«Ты что, хочешь во внебюджетники?» – засмеялся Макс-Емельян.

Шурочка сейчас же понял, что люди на улицах и заправках, без хауза и хроноскутера, это и есть внебюджетники. Наверное, их много… там, дальше, где заканчиваются внешние серпантины. Видимо, у них свой символ веры, или они в нём не нуждаются. А он – нуждается?

«Но ведь это как-то… это же как-то, что ли, унизительно…»

«Конечно! – воскликнул Макс-Емельян. – Только вместо старинного вручения акции унижения некоему посреднику, чем сама акция-то превращалась в перманентный процесс, настоянный на обмане и самообмане, сейчас ты совершаешь одноразовое сознательное и сакральное самоунижение».

«А зачем это нужно… им, если они и так власть?» – спросил Шурочка упавшим голосом, кажется, впервые отчётливо вообразив всю ту слоистую толщу должностей и ролей, что плескалась над его головой, и шея его, будто под тяжестью этой мысли, слегка пригнулась.

«Им это не нужно. Это нужно государству. Они его воплощают. А государство – это все мы. Ты же уважаешь государство?»

Шурочка сглотнул и кивнул. По его тону он понял, что друг в эту минуту не один. Он дождался вопросительной улыбки и поинтересовался, как всё происходит технически.

«Да ничего особенного. Приходишь, – там будет Портрет, ну, или представитель Портрета. Веди себя сдержанно. Присел – шлёпнул, присел – шлёпнул. Одиннадцать раз».

«Почему одиннадцать?» – удивился Шурочка.

«Так одиннадцатый же срок!» – удивился и Макс-Емельян его недогадливости.

Они ещё обменялись фразами про хауз, про сынулю и разъединились.

Вопросов не оставалось, а вот сомнения – только усилились. Шурочка подумал поделиться ими с женой. Ни смысла, ни проку никакого в этом не было, так как ничего решать уже не приходилось. Но жена могла придать всему успокоительную окраску, нащупать точку зрения, самому Шурочке, возможно, недоступную.

Однако, когда он вернулся, сынулею занималась Умная комната, в принципе, способная без дополнительного контроля обеспечить хоть недельный, хоть месячный цикл развития, а жена уже надела шлем, и теперь из виртувизора её было не вытащить. Он автоматически поужинал и, поскольку забыл задать кухне программу, тем же самым и позавтракал. Бодрячки на внутреннем серпантине по-прежнему куда-то торопились, и Шурочка вдруг с уважением подумал, что иные из них не один, наверное, десяток раз делали… это самое Q – и ничего.

Хроноскутер без лишних контактов переместил его куда положено. Предписание само проложило ему путь по коридорам, высоким, звонким, выкрашенным в золотистый цвет, внушающий гордость и уверенность. Но на пороге кабинета сомнения вернулись. Почему-то его больше всего волновало – будет только Портрет или с представителем. Мысль, что он идёт делать сакральное самоунижение – она и была барьером, который он притащил с собой. Мысль периодически приливала к сердцу, горяча воображение. То он понимал, что всё пройдёт гладко. То решал, что нет, что непременно устроит какую-нибудь фронду, хотя и не знал, какую и как их устраивают. Только как фрондировать перед безмолвным портретом? С другой стороны, человек – человек может быть опасен…

Шурочка посмотрел на коричневые, изогнутые, словно стебли, цифры, попытался зачем-то сообразить, простое число две тысячи пятьсот один или нет, поднёс к двери талон, – и та распахнулась. На него с громадного, размером во всю стену Портрета глядел белоглазый, с жёлтою лысиной, сошедший прямо из эмпиреев государственный муж.

«Хорошо! – с внезапною яростью подумал Шурочка. – Я сделаю. Но я сделаю не одиннадцать раз!» Это было тонкое, в духе жены, решение. Портрет ведь не станет возражать. Это будет тоже жест – сакрального сопротивления, и всегда можно оправдаться, что сбился от волнения.

В ту же секунду в стене отворилась створка, и перед Портретом возник маловатый человек, пожалуй, немногим старше Шурочки и с какими-то чёрными клоунскими кудрями. Двубортный, тоже чёрный, пиджак так запахивал его грудь, что был виден лишь узелок галстука. Представитель ободряюще улыбнулся Шурочке, потом встал навытяжку и оловянно упёрся в потолок.

Дрогнула какая-то жила. Шурочка присел, дважды хлопнул себя по щекам, выпрямился и произнёс тонким петушиным голосом: «Q».

«За папу», – тут же кто-то прокомментировал у него в голове.

Он повторил приседание, дрожа от двойного ужаса – от того, что делает, и того мига, когда остановится.

«За маму», – голос был как у бабушек, мягкий, добрый, почти настоящий.

Он присел за жену, за сынулю, за хауз, за хроноскутер, за отпор агрессивным вторжениям, за куратора, за виртувизор, за учреждение. Где-то посередине, на шестом или седьмом разе пошло легко, даже с энтузиазмом. Но мысль, что сейчас, сейчас он что-нибудь учудит, билась в виске. Больше одиннадцати, – вдруг сообразил он. Больше! И какой недоказанный сарказм будет вложен в эту гиперболу!..

Но одиннадцатое Q он сделал за государство, после чего голова закружилась, ноги подкосились, и он очнулся уже в коридоре. Представитель подал ему таблетку, стакан воды и исчез. Шурочка посидел на мягкой кушетке и поднялся, прислушиваясь к ощущениям. Ощущений не было. Ничего не изменилось – словно он не преодолел барьер, а выдумал его, и тот растворился в прошлом. Какого-либо унижения, от которого по лицу идут пятна, а мысли и глаза юлят, он тоже не чувствовал. Просто нужно было жить и работать. Через полчаса его ждал минимистр. Шурочка сдал талон регистрационному автомату и, недоверчиво улыбаясь, пошёл к выходу.