Читать книгу Обратная сторона Земли - Дмитрий Лашевский, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 11

Любезный собрат! Ваша последняя статья, переведённая и перепечатанная разом несколькими нашими газетами, произвела фурор среди столичной интеллигенции. С горечью за своих соотечественников должен свидетельствовать, что большинство представителей нашего «сословия», в том числе те, кого в нормальных условиях отличает здравый смысл, толерантность и чуткое понимание подоплёки вещей, – увы, и они, оказавшись охвачены предвоенной истерией, скорее, брызжа слюной, рассыпали инвективы, чем попытались вдуматься в высокий гражданский смысл Ваших мыслей. Тем ценнее солидарность немногих, мнением которых я особенно дорожу. Ваш анализ борьбы социальных инстинктов, жертвующих коллективным самосохранением во имя фантасмагорических интересов отельных групп и разложившихся личностей, интересов, в конце концов, самоубийственных, математически точен и хирургически беспощаден. Даже не верится, что эти суровые слова произнесены одним из тончайших современных лириков, виртуозом по части передачи зыбких, неопределённых ощущений. У Вас всё определённо и принципиально. Признаюсь, не только с сочувствием, но и с некоторой завистью прочёл я Вашу статью. Впрочем, превыше зависти потребность, почти физическая, выразить нюансы собственного душевного состояния, облечь дрожь и негодование Музы в набатные слова.

С глубоким уважением, всегда Ваш А. Б.

Дорогой друг. Итак, страшное, роковое свершилось. Война, в которой никто не сомневался и, одновременно, в которую никто до конца не мог поверить, как не верит современный человек в оборотней, упырей, нетей, – война началась. Ещё дипломаты пишут ноты, ещё танцуют в кабаре и дети прилежно учат падежи и склонения… дети, чьи отцы уже гибнут… и летят под откос поезда, и по всему континенту рыдают матери и вдовы. Ужасно!.. но ужаснее всего, быть может, что это чудовищное, запечатанное в имени война, сделано обычными человеческими руками и мозгами – и сделано именно затем, чтоб оторвать руки и разорвать мозги, ибо ни в какое сознание нельзя вместить происходящее… Или приходится признать, что рухнули не только политические скрепы общества, но и сама человеческая природа безнадёжно разрушена.

В эти тяжкие дни – как глоток нектара – Ваша книга сонетов. Некоторые я перечитываю уже на второй, на третий раз – и всё открываю новые грани, игру тщательно выстраиваемых и тут же перегруппируемых смыслов. Воистину в этой книге Вы покорили новую вершину. Рецензию на неё, вместе с избранными переводами, я намерен разместить в ближайшем номере нашего «Парнасского обозревателя». Дойдёт ли он до Вас?

С совершенным почтением, Ваш А. Б.

Милый R! В своём последнем письме, выхваченном буквально из воронова клюва (Вам ли, автору единственного, наверное, поэтического перевода Соломоновых песен, не ясен этот символ!), Вы сообщаете, что почтовая связь между нашими странами прерывается. Ещё одна потеря… По счастью (если счастье ещё возможно в нашем мире), у меня имеется надёжная окольная оказия, так что мои корреспонденции, скорее всего, смогут достигать Ваших пределов. Постараюсь не превращать своих писем в монолог.

Увертюра войны, с её бравурным безумием, демагогическим пафосом и быстрою сменой воодушевления и отчаяния, в зависимости от успехов или неудач, о которых через неделю никто не помнит, – увертюра эта сошла на нет. Наступили будни, обнажившие самое сердце войны, и имя этому сердцу – пошлость. Именно в воинствующей пошлости видится мне сущность эпохи, апофеозом чего и стала мировая катастрофа. Всё алчное, бесталанное, мелочное теперь на виду, вся мерзость, до времени таившаяся в буржуазном «прогрессе», повылезала на свет и жадно требует добычи – крови и, конечно, денег, кровавых денег. Тяжело смотреть людям в глаза. Тяжело писать.

Ваш А. Б.

Дорогой Поэт! Перечитал на днях «Поэму предчувствия», в той самой тоненькой сероватой книжице, что Вы подарили мне при первой нашей встрече, сто лет тому назад, в К. Подумать только! К. разбомблен, аллеи, в которых мы с Вами гуляли, сожжены, храмы осквернены… Счастье, что картины знаменитой К-ской галереи удалось, по достоверным данным, спасти. Но даже и тут, пришёл я к убеждению, нельзя отчаиваться. Может быть, мы подобны Ною средь потопа мировой цивилизации; а всё-таки кто-то должен строить корабль, кто-то должен хранить знания и язык, кто-то должен оставаться человеком…

Так вот, о поэме. За прошедшие годы я выучился проникать в лабиринты и потайные кладовые вашего (то есть национального, но также и Вашего, то есть авторского) непростого языка. Это позволило мне открыть в поэме такие смысловые обороты, такие нюансы и идейные векторы, какие я и не мог уловить ранее. И лишь теперь я сумел вполне оценить не только специфическую мелодичность вашей просодии, не только игру звукописи и скрытые интонации, но и саму ювелирную точность пророчества. Поразительно, как вам удалось за столько лет предугадать тот психоз, в который ныне впало «высшее общество», предугадать и ухватить весь нервический болезненный пучок. Замечательно, что всё это сделано лаконично, просто, даже с внешнею сухостью, но с таким, не побоюсь сказать, реалистическим изяществом, что дух захватывает. Тут сильнейший контраст с теми громоподобными и огнедышащими эпитетами, которыми снабжает свои скороспелые военные репортажи нынешняя поэтическая братия. Пишете ли Вы теперь сами?

Всегда преданный Вам А. Б.

Дорогой друг. Странное нынче время. Размах качелей войны всё увеличивается, вот уже тихие, казалось бы, тыловые городки, как с нашей, так и с противной стороны облизаны огнём, и конца-краю этому не видно. Жертвы множатся, льётся и льётся кровь; а мы здесь ходим в заседание, издаём журнал, спорим о силлабике и модернизме… В самом понятии вдохновения мне теперь чудится что-то постыдное. Необходимо делать что-то настоящее, спасительное, способное облегчить народные мучение. Но что? – когда вооружён только словом, притом словом, в своём настоящем значении доступном едва ли не лишь эстетам. Поэтому моё главное сейчас – поиск новой формы и новой музыкальности поэтического языка, языка, который должен быть созвучен массам. Но во что и когда это ещё выльется, а – сейчас, немедленно?

Между тем Л. подалась в санитарки, Г. фельдшерит, Б. состоит при каком-то военном комиссариате, и даже милейший неуклюжий подслеповатый К.-К. прислал откуда-то свою фотокарточку, где он в горском одеянии гордо восседает на коне. Может, это и есть то малое, а настоящее, в чём мы только и можем слиться сейчас с народом, избыв мучительное чувство вины… вины за не предотвращённое? Но – фронт, смерть, крайний абсурд бытия. Страшно помыслить. Если оно не придёт само; а поговаривают, что и до нас скоро доберутся. Недавно забрили Н. Вы моложе меня, – и, как знать, возможно, в те самые минуты, когда я пишу это письмо, уже пьёте из чаши сей…

Любящий Вас А. Б.

Милый моему сердцу R! Как-то внезапно это случилось, хотя и шло неминуемо. После очередного провала наше бездарное продажное правительство объявило истерическую мобилизацию, под которую попадает и мой возраст. Известие это словно парализовало мозг. Вероятно, можно было поискать каких-то лазеек, кружных путей – во имя пацифистского принципа, во имя пресловутой слоновьей башни? А гибнут пусть другие?! Есть в этом что-то Пилатово… Да и потом, ведь горит и вправду родная земля, умирают соотечественники, среди них и близкие люди, – и уклониться в этот час пусть от мучительного долга было бы поступком постыднейшим. Но и идти – только на гибель. В сущности, душа располовинена, а когда воля бездействует, беспомощно отдаёшься течению судьбы, зная только, что нельзя иначе.

Впрочем, барон З. обещал похлопотать относительно определения меня в инженерные войска, – всё-таки курс тригонометрии, пройденный мною некогда из чистой любознательности, может пригодиться. Как-то поживаете Вы, милый R…

Ваш А. Б.

Собрат мой по перу, а теперь, возможно, и по штыку. Несчастье! Барон З. при объезде позиций смертельно ранен осколком снаряда. Письмо его, верно, затерялось где-то в комиссии, и я, таким образом, определён в какое-то летучее соединение пехотного полка, да притом ещё командиром этого соединения, ибо, видимо, неудобно было ставить меня рядовым. Конечно, командование моё сугубо номинальное, да и функции нашего соединения самые неясные: то мы бездельничаем в третьем эшелоне, то прикрываем чьи-то тылы, то нас куда-то перебрасывают. Было несколько стычек, где пришлось стрелять, – мог ли подумать добрейший мсье Ш., на что сгодятся его тренировки!..

Должен сказать, что первые дни здесь очень опрокинули меня в одном отношении. Ранее мне каким-то фантастическим образом представлялось, что война совершается хоть и через людей, но – между людьми и некою инфернальной, иррациональной силой, собственно, между гуманизмом и «арейством». Но в реальности сражаться приходится именно с людьми, хоть и пришедшими погубить родную землю, а потому воплощающими этот самый демонизм, и, в то же время, невинными в своём неведении агнцами, такими же жертвами, как все мы. Вообще, всё страшно запуталось, – приходится открывать в себе способность подолгу ни о чём не думать…

Простите меня за это письмо, в нём есть что-то стыдное, но иначе и об ином я сейчас писать не умею. Впрочем, когда Вы его ещё получите. Ему предстоит преодолеть тысячи километров, тогда как – странно вообразить! – нас с Вами в эту минуту разделяет час-другой воздушного полёта.

По-прежнему преданный Вам А. Б.

Дорогой R! На фронте затишье, провожу время в учениях, рытье окопов, досужих разговорах и наблюдениях. Литературы здесь никакой. Да и существует ли она где-либо? «Обозреватель», впрочем, выходит и доставляется исправно; в последнем номере мрачный мистик С. опубликовал цикл стихов, в которых утверждает, что война не кончится никогда. Меня тоже теребят, – послал перевод Ваших Готических сонетов. Самому же строить рифму кажется кощунственным. В рифму здесь говорят гаубицы.

Хотя народная речь, говоры местностей и окраин, фольклор, в том числе и поэтический, – всё это чрезвычайно интересно, богато, выливается наружу само собой, вовсе не в результате каких-либо специальных технических усилий, и, наряду с характерами, и составляет предмет моих наблюдений.

Со времён П. мы всё говорим о народности, стремимся к ней, возводим её в фетиш, в символ веры; а народа своего, в подлинной его жизни, так и не знаем. Может, и я, несмотря на своё деревенское детство и скромное разночинное студенчество и даже те старые статьи, где я писал о коренном разломе, распаде страны на две общественных половины, глухих друг к другу и друг друга глухо ненавидящих, – может, и я, как бы оказавшийся меж этих половин, народа бы нипочём не узнал и не понял. А здесь, где мутная стихия первобытности, благодаря уставу, будто кристаллизовалась, стихией всё же быть не перестав, я по макушку в неё и окунулся. Да, тут есть и те самые болотные газы, и опутывающие волю водоросли, и грязь, и тина, и безнадёжные омуты, но есть и простор, и глубина, и игра подспудных, не выявленных ещё сил, и, главное, мощная струя исторического императива. Вам, из окопов другого опыта, с высот иной истории, мой восторг, пожалуй, покажется вялым, высосанным из пальца или, чего доброго, узко-национальным. Тем не менее, я открываю для себя что-то новое…

Ваш верный А.Б.

Друг мой! Кажется, я вновь слышу музыку, хотя это совсем не та уже музыка, что вдохновляла мои метели, что сопровождала мои европейские странствия, что придавала оттенок изящества всякому страданию, что заставляла подчас стремиться к вычурным, странным диссонансам. Сейчас это, скорее, смесь Ваших любимых Вагнера и Паганини – сочетание, всегда вызывавшее во мне удивление и стремление доискаться до мелодических основ вашей поэзии: проблема больше моего уха, чем Вашего стиля. А, с другой стороны, нет ли в поэтическом мастерстве некоего неистребимого цинизма, принуждающего мозг не просто к рефлексии, а заставляющего его всякий факт реальности, сколько бы грязен или ужасен он не был, проведя сквозь плавильню мышления, претворять в творческий перл, сообразуя его с канонами просодии? Вырваться из этого высокородного цинизма – вот чего ищет моя Муза!

…Среди тех, кто ныне окружает меня (по счастью, в переносном смысле), есть люди весьма интересные, общества которых я не променял бы на салонных болтунов, в сонме которых, увы, и сам некогда состоял. Особенно сблизился я с Ф. Простой солдат, из крестьян, он, фактически, исподволь и руководит мною, а значит, и всем нашим маленьким отрядом, даром что не разбирается ни в топографии, ни в стратегии. Причём он не только не придаёт своему «руководству» какого-либо значения, а даже, кажется, и не замечает его. Вечерами я частенько беседую с этим новоявленным Платоном. К моим речам, правда, он относится со скепсисом, как к «барской блажи», сам же учит меня и некоторым навыкам, и здравому смыслу, и снайперской стрельбе. Прирождённый охотник, в службу он явился с собственным, необыкновенным каким-то ружьём и коробкою заказных пуль с именными вензелями. Из этого следует, что он весьма небеден; а на вопрос мой, отчего же он не откупился от армии, Ф. ответил путаным рассуждением о народном терпении, заключённым выразительным и простодушным «нельзя было не пойти». Не родной ли это брат моего «нельзя»?

Попечением Ф. я уже попадаю на пятидесяти шагах в крупное яблоко. Посылаю Вам два образца моей «новой» поэзии. Не покорёжит ли она Вашего слуха?

Честь имею, Ваш А. Б.

Бесценный мой R! Тороплюсь написать, так как предстоит бой, и в этот раз дело, похоже, завяжется серьёзное. А смерть понемногу опутывает меня. Пришло известие, что в первый же фронтовой день погиб С. – и война для него теперь, действительно, бесконечна. И вчера же убили Ф. Я говорю «убили», хотя, когда его внесли в палатку, ещё дышащего, и я своими руками закрыл ему глаза, ощущение, что он кем-то именно убит, повержен, как повергали герои Трои друг друга, вовсе исчезло. Это был абстрактный и безличный удар рока, напоминающий, должно быть, смерть от скарлатины моего маленького брата. Мне самому было тогда лет четырнадцать, хорошо помню свои слёзы – и то, что слёзы эти выжгли на бумаге моё первое настоящее стихотворение. Я плакал и сейчас – как по родному брату.

Перед кончиною он прошептал несколько слов. Вы, наверное, подумаете, что он вспомнил о доме, о жене (а он был семейный), о боге? Нет, это были слова завещания, – Ф. оставлял мне своё куперовское ружьё! Хоть оно великовато, возьму его непременно.

Не серчайте, дорогой друг, на серый карандаш и почти такой же листок, – под рукою лучшего не нашлось. Засим – как знать, возможно, прощайте.

Всегда Ваш, на том и на этом свете А.Б.

Уважаемый А. Б. Я простая женщина, и мне не под силу разобраться в вашей переписке с моим сыном. Часть писем хранится у нас дома, самые же последние – около дюжины – были найдены при нём, аккуратно сложенные в шкатулку и перевитые чёрною тесьмой. В этой же шкатулке оказалось несколько ответных писем Роберта, не отправленных, скорее всего, потому, что они в нынешнее время всё равно б не дошли или проплутали бы бог знает сколько (то, что я пишу, доктор Х., друг нашей семьи, любезно согласился переслать с дипломатической почтой). Простите мне моё любопытство, я заглянула в несколько писем, его и ваших, – и испытала то же противоречивое чувство, какое-то любовное раздражение, с каким некогда выслушала решение Роберта сделаться литератором… а потом читала его стихи, прекрасные, говорят люди, но очень уж непонятные… и когда умер отец, а Роберт ведь старший брат в семье, у меня ещё трое… но какая уж помощь от поэта… Так как, вы полагаете, мне следует распорядиться этими письмами – отправить, когда это будет возможно, всё вам, или, по совету доктора Х., передать в местный музей? Правда, сейчас он закрыт.

Я знаю, что Роберт любил и ценил вас и гордился дружбою с вами. Ваша фотография и сейчас стоит на его письменном столе. Он, бывало, говорил мне: «вот, мама, у кого надо учиться…» Я хоть и не всё понимала в его речах, а он часто разговаривал со мной, рассказывал, – может, потому, что врагов в вашем, литературном-то мире у него было куда больше, чем друзей. Одни завидовали, другие травили… В начале этой проклятой войны и вовсе. Вообще, жилось ему трудно. Ну, хоть умер легко. Пуля угодила в самое сердце. Мне, когда извлекли, показали. Пуля как пуля, только выцарапано на ней, что ли – два круга и разделяющая (или соединяющая?) их чёрточка. Доктор Х. сказал, что это символ европейского воздаяния. Да не понимаю я в ваших символах…

С совершенным почтением Marta R.