Читать книгу Уроки словесности - Эльвира Абдулова, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 11

Анна Николаевна готовилась к первому в этом учебном году родительскому собранию. Стоял важный вопрос о дисциплине и атмосфере в классе в связи с появлением новеньких (она надеялась, что придут родители новичков и она сможет с ними познакомиться), но больше всего Анне хотелось поговорить с родителями о здоровье детей, обратить внимание на нагрузку, стресс и необходимость чаще бывать на воздухе, заниматься спортом и отрываться от компьютеров и телефонов.

У нее было заготовлено много интересных рекомендаций психологов и врачей, дающих советы, как правильнее включиться в работу после каникул и начать уже сейчас, в десятом классе, готовиться к выпускным экзаменам, но родителей, как всегда, пришло мало: десятый класс — еще не одиннадцатый, беспокоиться начнут позже.

Мамы стали обмениваться жуткими историями о выпускниках, не переживших злосчастный ЕГЭ, и вспоминать, какими были экзамены в их школьные годы. Анна Николаевна, человек разумный и уравновешенный, стремилась всех успокоить и убедить в том, что подготовленный ученик со всем справится, нужно только начать готовиться уже сейчас, распределить нагрузку, понять, какие предметы нужны для поступления, на них и сконцентрироваться.

Несколько новых родителей осматривали Анну Николаевну внимательно и придирчиво. Имея, наверняка, свой опыт общения с классными руководителями, они волновались, не зная, чего ожидать от новой учительницы. Анна Николаевна намеренно выбрала для родительского собрания не строгий костюм, а мягкий кардиган с брюками — хотела снизить градус тревожности, потому что знала, что у многих родителей посещение школы не вызывает положительных эмоций. Ей не хотелось, чтобы ее боялись, она стремилась к доверительному разговору и всегда повторяла: «Я прежде всего за детей.»

Вспомнилась почему-то недавняя консультация в стоматологической клинике, обычно вызывающая у нее ужас. На трех специалистах, которые должны были поставить свой вердикт, не было привычной белой формы. Ни розовая, ни голубая, но лавандовая форма не могла, конечно, успокоить тревожных пациентов, но все-таки она нравилась больше. Один из врачей, тот самый хирург, от которого зависело все, говорил: «Я понимаю, что вы боитесь. И это нормально, потому что боятся все. Видели бы вы взрослых мужчин, входящих в кабинет и уже на глазах зеленеющих от страха! Мы уже и телевизор повесили, и от белого цвета в форме ушли, стараемся шутить, чтобы разрядить атмосферу, а люди все равно боятся!»

Анна Николаевна не хотела, чтобы ее боялись. Она была не из тех учителей, кто пугает экзаменами и бесконечно твердит, что при такой подготовке и лени экзамен дети ни за что не сдадут.

Разговор о здоровье между тем увлек всех. Мамочки начали сразу же делиться своими опасениями и тревогами.

— У моей дочери уже хронический недосып. Как придет со школы, сразу валится на кровать. Можно обзвониться — пушками ее не разбудишь.

— А у Коли уже синяки появились под глазами! А ведь это только конец сентября! Уходит в свою комнату около десяти и не высыпается! Что будет в конце года?

— А вы уверены, что он спать ложится? — засмеялась мама Ники.

— Моя может и до трех ночи книги читать или музыку слушать, а утром не добудишься и времени на завтрак вечно нет.

Мамы Саши и Ромы, сидевшие рядом, как и их сыновья, стали жаловаться на сутулость и недостаток веса. Мальчишки и в спортзал ходят, и специалист им составил программу, но как их проверить? Осанка все равно ужасная! Мама Арсения подключилась мгновенно и поделилась телефоном хорошего массажиста, за которого могла бы поручиться.

— Я просто схожу с ума, когда думаю о своих мальчишках! — поморщившись, сказала мама Николая. У нее рос еще один сын помладше, с которого она сдувала пылинки. — После этих вирусов боишься даже самых обычных простуд! Чуть что — веду их сразу к специалистам. Как им помочь? Как уберечь?..

Анна Николаевна заметила, что мама Алисы на собрание не пришла. Зато не обратить внимание на маму Светланы, всегда сидящую впереди с ежедневником и ручкой наготове, было нельзя. Ей не терпелось отчитаться о работе родительского комитета за прошлый учебный год и озвучить сумму, которую необходимо сдать в этом году. Она, как председатель родительского комитета класса, уже побывала на общешкольном собрании и восседала важно и ответственно, вооруженная серьезной информацией.

Мама Павлы, очень симпатичная Анне Николаевне, улыбалась и подмигивала учительнице: ей было ясно, что обсуждать на собрании насморки и недомогания детей — занятие малоприятное. Учительница знала, что все подарки, что вручают ей в праздничные дни, упаковывает мама Павлы: есть у нее к этому талант и особый вкус. Ее нежное девичье лицо так походило на личико старшей дочери, которая, кажется, уже догнала и перегнала маму в росте, что их легко можно было принять за сестер.

Однажды летом они случайно встретились в центре города. Павла, выше учительницы на полторы головы, подлетела к ней с объятьями и такой искренней радостью, что мама не смогла сдержать восторга. Удаляющихся вниз по улице маму и дочку Анна Николаевна проводила с улыбкой: обе красивые, стройные, в джинсовых шортах и в белых майках. Особенно приятно было знать, что они отлично понимают друг друга. Павла не знала, что мама иногда потихоньку созванивается с ее любимой учительницей и обсуждают они не учебу, а новые кинофильмы, книги, поездки, и им обеим это очень нравится.

Собрание закончилось выступлением мамы Светланы — все, как всегда, сказано четко и ясно, сделаны необходимые объявления. Родители потоптались у учительского стола еще около получаса. Когда все наконец ушли, Анна Николаевна, обмахиваясь тетрадкой, взглянула в окно, ощутила сильную усталость и пустоту и пожалела, что отказалась от предложения одной из родительниц ее подвезти. Хотя нет, все она сделала правильно: меньше всего на свете ей хотелось бы сейчас поддерживать разговор о школе, детских болезнях и подростковом эгоизме. Она закрыла окна, выключила свет, попрощалась со сторожем и пошла домой пешком, чтобы хорошенько подумать о том, как она проведет выходные и куда поведет на экскурсию свой десятый класс в следующую субботу.

А в понедельник утром всех, вошедших в класс, ждала цитата Л. Н. Толстого, выведенная аккуратным почерком на доске: «Если добро имеет причину, оно уже не добро; если оно имеет последствие — награду, оно тоже не добро. Стало быть, добро вне цепи причин и следствий.» Десятый класс, как оказалось, с классиком согласен не был. Шум стоял еще тот, каждый хотел высказаться. Ромка кричал громче всех:

— То есть я тебе помог, а ты меня завтра кинул, а я еще должен радоваться?

— Подставить другую щеку — вот что ты должен сделать! — говорил Сашка.

— У Толстого в конце жизни крыша поехала, он от жены сбежал, от денег за книги отказался. Может, тогда и это написал? — предположила Ника.

— Добро без всякой отдачи? Так что ли выходит? — удивилась Вита.

— Нет, Анна Николаевна, вы нам объясните, мы не понимаем, — взмолился Арсений, — вот в детской песне пелось, что улыбка и добро к тебе обязательно вернутся! А тут выходит, что ничего ждать не надо?

— Ребята, смотрите шире! Вы не видите главного! — стала объяснять Анна Николаевна. Кто бы мог подумать, что Толстой так переполошит весь класс.

— Если вы делаете хорошее только для того, чтобы вас заметили, оценили, поблагодарили и вернули завтра что-то обратно — это уже неправильно. Добро должно идти от чистого сердца. Вы так поступаете, потому что по-другому просто не можете! Понятно?

— А! — сказала Маша. — Теперь ясно. Но все равно хочется же надеяться на отдачу. В этом и состоит дружба.

— Все в этой жизни без гарантий, — ответила Ника, — один сплошной риск.

— Анна Николаевна, — спросила Павла, — а почему вы подобрали сегодня именно эту цитату? Толстого мы будем изучать, кажется, только во втором полугодии?

— Ты права, Паша, но это напрямую связано с нашей следующей прогулкой.

— Ура! Мы с прошлого учебного года не гуляли! — закричали мальчишки.

— Как это не гуляли? А кто ездил летом в Петербург? — улыбнулась Анна Николаевна.

— Ой, это было настоящее мучение!

— Мы целый день бегали по экскурсиям!

— Разве это прогулки? А помните ту тетку-экскурсовода? Умереть можно было от скуки, когда она про царей рассказывала!

— Да, точно!.. А та, которая вылезла из Лицея Пушкина, когда мы делали фотки у входа, на ступеньках, и стала кричать: «Что вы делаете?!? Это святое место для всей русской литературы! Здесь можно только восхищаться и благоговейно вздыхать!» — сказала Светлана, и все дружно засмеялись, даже Анна Николаевна, вспомнив пожилую экзальтированную даму на высоченных каблуках, увешанную бусами и браслетами. Она действительно так возмущалась, будто дети не просто делали фотографии, а разрисовывали стены Лицея неприличными рисунками.

— Все, ребята, я вас поняла! А теперь слушайте, что я придумала. На следующей неделе мы поедем к дому, где жил Толстой, когда приезжал сюда лечиться. Погуляем, посмотрим, потом сходим в кино, если фильм будет подходящий. Как вам такая идея?

— Отличная идея! А можно, я подругу с собой возьму?

— А младшего брата можно? Мне родители его оставят, им нужно уехать.

— Мы все еще обсудим. Взять, конечно, можно, но я вас хочу заранее предупредить: не ждите от того дома чего-то особенного. Он очень скромный и простой. Я вам расскажу, над чем работал Лев Николаевич, живя в этом доме, что писал, как проводил свободное время. Говорю вам заранее насчет скромности того жилища, потому что сама была очень удивлена, побывав в доме Толстого в Хамовниках, что в Москве, и в имении Чехова в Мелихово. Мне казалось, что это должны были быть какие-то особенные дома, настоящие поместья, а оказалось, очень скромные строения, особенно по современным меркам. Совсем не дворцы и не музеи в общепринятом смысле.

— А нам дворцы и не нужны! В Питере насмотрелись! — сказал Коля, и все загоготали в унисон.

— Не надо нам больше музеев, картин с женщинами, у которых ожирение и целлюлит! Умереть можно от такой красоты!

— Да! Да! Больше не надо!

— Какие же вы смешные, ребята! Разве можно воспринимать все так буквально? Я же вам рассказывала, что каноны красоты в те времена были другими!..

Прогулка состоялась в начале октября. Погода на радость всем выдалась прекрасная: тихий осенний день, тепло и безоблачно, когда природа будто замерла в желании остановить время. Листья шелестели под ногами; то тут, то там возвышались разноцветные сугробы, собранные ранним утром дворниками и разрушенные одним взмахом крепкой мальчишеской ноги. Сидя у старейшего фонтана в городе, имевшего несколько странных названий, ребята старались поймать тот самый волшебный миг, описанный Паустовским, когда огромный кленовый лист, еще минуту назад шелестевший на ветке, вдруг отрывался от родного дерева, выписал удивительный по красоте рисунок танца в воздухе и приземлялся на дорожку.

Анна Николаевна рассказывала о Толстом так, будто была с ним хорошо знакома. История началась у памятника писателю, расположенного в сквере через дорогу от того самого фонтана. Толстой как памятник был совершенно невыразителен — обычный бюст, хотя и вполне реалистичный, изображающий взрослого писателя. Впечатлить он никого не смог, а вот рассказ учительницы заставил ребят забыть, что идут они в центре современного города, поднимаются вверх, вдоль трамвайной линии, а мимо со скоростью несутся машины и звучит громкая музыка.

— А почему мы видим бюст взрослого писателя, если жил он здесь молодым? — спросила Павла.

— Да, ты совершенно права, молодой писатель выглядел бы здесь более уместно, несоответствие бросается в глаза, но такое бывает. Даже тогда, когда художник иллюстрирует книги или работает над обложкой. Мне иногда кажется, что иллюстратор не потрудился даже ознакомиться с материалом…

Сложно сказать, почему скульптор изобразил пожилого писателя, уже прославленного литератора с его знаменитой бородой. Молодой Лев Николаевич — а он жил здесь в возрасте двадцати пяти лет и успел даже отпраздновать у нас свой день рождения — бороды не имел, но носил усы, хотя на некоторых фотографиях тех лет мы видим его чисто выбритым, в военной форме.

В мае 1852 года писатель, страдающий от ревматизма, приезжает в наши края со слугой Иваном Суворовым и любимым бульдогом Булькой. Вы должны его помнить из детских рассказов, которые вы читали в начальной школе. Писателю рекомендовали пить минеральную воду и принимать ванны в Ермоловской купальне. Толстой в своих заметках отмечает, что в городе много гуляющих, звучит музыка, развлекается праздное «водяное общество».

Лермонтов в свое время прекрасно описал, как жили здесь отдыхающие в первой трети девятнадцатого века в известном вам романе «Герой нашего времени» — ничего особенно и не изменилось. Днем — лечение, прогулки и пикники, вечерами — ресторация, балы, танцы над Провалом. Но нашему Льву Николаевичу все это не нужно. Он стремится к правильному образу жизни и к уединению, поэтому избегает новых знакомств. Он снимает комнату в Кабардинской слободке, в доме номер 252, у самого подножья Горячей горы. Вы сейчас увидите, каким скромным было жилище писателя. Здесь он закончит работу над повестью «Детство» и в начале июня экстренной почтой отправит ее в Петербург Некрасову, редактору журнала «Современник».

Не стоит забывать, что Толстой еще очень молод, он начинающий писатель, совсем не уверенный в том, что повесть Некрасову понравится. В сопроводительном письме он пишет: «Моя просьба будет стоить вам так мало труда, что, я уверен, вы не откажете ее исполнить. Посмотрите рукопись и, ежели она не годна к напечатанию, возвратите ее мне.»

Журнал «Современник», тот самый, что основал в 1836 году Пушкин, в сентябрьском выпуске напечатал повесть «История моего детства», но к тому моменту Толстой уже покинул наши края и направился к месту службы, пройдя полный курс лечения. Однако через год он снова приезжает сюда, отмечает здесь свое двадцатипятилетие и начинает работать над повестью «Казаки». Собой писатель очень доволен, он упорно трудится, ощущает большой творческий подъем и записывает в своем дневнике: «Молодец я, работал славно».

Когда в октябре 1853 Толстой вновь возвращается к месту службы, вот что он пишет о пребывании в нашем городе: «До сих пор я не делал здесь глупостей. Это будет первый город, из которого я не увезу раскаяния.» Не помню, говорила ли вам, но Толстой всю жизнь вел дневники, в которых отмечал не только свои успехи и достижения, но и бранил себя за лень и неудачи.

— Ну, если даже Толстой ленился, то нам, простым смертным, все простительно, — вовремя заметил Ромка и заслужил одобрительные аплодисменты одноклассников. Что с ними поделать? Ведут себя, как маленькие дети!

— И вот представьте себе: никакого асфальта здесь, конечно, не было, где-то в лучшем случае имелась брусчатка. Вот отсюда выезжает карета или небольшая повозка и направляется в далекий путь. А путешествие из Москвы или Петербурга на Кавказ в 19 веке было очень сложным предприятием, в путь отправлялись в мае, когда после весенней распутицы дороги уже успели просохнуть, а реки вернулись в свои берега.

Помещики, даже не очень богатые, путешествовали несколькими экипажами, их количество доходило до десяти, они брали с собой много слуг, кухню с поваром. Одинокие путешественники останавливались на почтовых станциях, отдыхали, пили чай, меняли лошадей и двигались дальше. Дамы обязательно брали с собой горничную, запасались едой, чаем, шоколадом, постельным бельем, имели несколько дорожных костюмов, чепцы, шляпки, зонтики, удобную обувь, сафьяновые подушки. Такие поездки длились долго и обходились дорого, до двух тысяч рублей, а сумма эта по тем временам была огромной.

Ребята скромно молчали, потрясенные такими сложностями, и тихо шли за Анной Николаевной.

— Да, — вдруг сказал Арсений, — это вам не три часа в самолете с ручной кладью! Сколько всего с собой тащили — целую жизнь!

— Как ты правильно сейчас сказал, Сеня! — поддержала Анна Николаевна. — Именно так, брали целую жизнь! Не так-то легко можно было купить что-то в пути, а вот с туалетом дам, с их многочисленными юбками, шляпками и зонтами вообще имелось столько сложностей! А теперь подумайте, сколько усилий нужно было приложить, чтобы добраться до Кавказа с семьей и детьми!

Подведя ребят к маленькому, ничем не примечательному домику, Анна Николаевна театрально указала на него широким жестом правой руки.

— Дом, в котором жил Лермонтов, поинтереснее, — заметила Ника, вспомнив их прошлогоднюю экскурсию по Лермонтовским местам.

— Да, так и есть. У Лермонтова были другие возможности. Но жилось Толстому здесь очень хорошо, отменно писалось, очень вдохновляла его природа, воздух, тишина, так что писатель был счастлив. Идем гулять дальше?

— Конечно, идем!

— А в кино?

— Давайте посмотрим, что идет!

— Анна Николаевна, вот у меня вопрос. Можно?

— Конечно, Тимофей!

— Я вот недавно книгу одну читал. Родители принесли. Это детектив. Там герой приезжает на юг Франции и собирается остаться на зиму в одном доме. Хозяин ему говорит, что это идеальное место для алкоголиков и писателей — зимой вообще нет туристов, тихо и спокойно. Выходит, писатели и алкоголики ищут одного и того же? Между ними можно поставить знак равенства? Кто-то из писателей говорил, что писать нужно пьяным, а править трезвым.

Видно было, что вопрос был задан с одной целью — привлечь к себе внимание и еще раз подметить, что идеальных людей, даже среди великих, нет. Многие из писателей пили, кто-то отличался дурным нравом, играл в казино или менял женщин, как перчатки — все, как у обычных людей.

— В определенном смысле это так, — Анна Николаевна улыбнулась, заметив, как Тима поглядывает в сторону новенькой Лиды, — писателям нужно уединение. Не уверена, что хорошо пишется тем, кто пьян, но, наверное, есть и такие. А в твоем вопросе, который должен был меня смутить, но не смутил, я вижу большой плюс. Я услышала то, что ты читаешь. Детективы — это тоже хорошее дело. А то, что вы берете в руки книгу, меня не может не радовать.

На следующий день Анна Николаевна принесла в школу маленькую, но увесистую латунную чернильницу, которую ей удалось купить по случаю на блошином рынке. Ребята облепили ее стол, всем хотелось подержать в руках дорожную чернильницу — непроливайку. Была она с двумя подвесами по бокам, за которые ее крепили к поясу, и имела форму трапеции. Анна Николаевна объяснила, что владелец такого сосуда не рисковал испортить свою одежду или потерять чернильницу. Такую брали в дорогу путешественники, они также имели с собой переносные столики, в которых хранились перья, ножи, бумага, печать, сургуч, почтовые марки. Не исключено, что и у Льва Николаевича была похожая.

Ребята испытали настоящий восторг и еще раз оценили комфорт современного мира. Как же все раньше было сложно!

— Это вам не шариковая ручка!

— И не набрать текст на компьютере!

— Залил чернилами страницу — пиши заново!

— Неужели от руки и такими чернилами и перьевыми ручками жена Толстого переписывала его романы несколько раз! Это героическая женщина! Что сказали бы феминистки?

— А их тогда еще не было!

— Кринжовая ситуация!

Все опять закончилось хихиканьем. Светлана умничала, Ника была занята чем-то своим, Павла всерьез заинтересовалась чернильницей, Арсений что-то рассказывал о лошадях и почтовых станциях. Анна Николаевна проводила взглядом бегущий на математику десятый класс.

Ведут себя как дети, хотя считают себя уже взрослыми. Любовное наваждение повисло в воздухе еще в седьмом классе: мальчишки стали больше следить за внешним видом, аккуратнее одеваться, выставлять напоказ свои спортивные успехи, а девочки вытянулись, преобразились до невероятности и бросали призывные взгляды не только на своих мальчишек, но и на старшеклассников, которые еще вчера казались им недосягаемыми. Как быстро летит время!

Тема чернильниц была самым неожиданным образом продолжена на следующем уроке литературы. Десятиклассники требовали полюбившихся им загадок, и Анна Николаевна зашла издалека, с одной из своих поездок в Москву.

О столице она имела очень неплохое представление. Конечно, за долгие годы успела поверхностно осмотреть все самое важное из достопримечательностей, а теперь, приезжая, шла вглубь: бродила по историческим улочкам, ныряла в переулки, разглядывала фасады зданий, соединяла с адресами писателей и их литературных героев и удивлялась тому, как же все это связано. Так в студенческие годы она поняла, что по романам 19 века можно изучать историю целой страны, составить по важным деталям единое полотно и понять, как действительно жили люди сто — двести лет тому назад.

Началось с Замоскворечья и музея А. Н. Островского, что вполне естественно для учителя литературы. Потом, двигаясь дальше, она добралась до трактира «Каторга», воспетого Гиляровским, и здания, принадлежавшего Елизавете Платоновне Ярошенко. Богатой женщине, происходившей из древнего боярского рода Степановых, принадлежало несколько владений в Москве. И вот в одном из таких дворовых корпусов и располагалась знаменитая «писучая квартира», о которой рассказывал Гиляровский.

— И загадка будет такая: почему, как вы думаете, она так называлась?

— Какое странное название, Анна Николаевна!

— Подумать можно, кстати, что угодно! — засмеялся кто-то.

— А это связано с тем выражением на английском, о котором вы нам говорили? Кажется, «spend a penny»? — предположил Сеня. Все отлично запомнили эту идиому, когда они сравнивали русские фразеологические обороты с английскими.

— Нет, Арсений, это не означает «сходить в туалет», — рассмеялась учительница, а вместе с ней и весь класс, только новенькие не очень-то поняли, о чем все же идет речь. Они вообще многого не понимали, присматривались, прислушивались, удивлялись.

— Я вам немного подскажу, потому что времени у нас мало, — сказала Анна Николаевна, взглянув на часы. — Это связано с нашим разговором о чернильницах.

— Это от слова «писать»! Там, наверное, продавались перья, чернила или там учили детей писать?

— Нет, но вы уже близко.

— Не знаем! Сдаемся! Откуда нам знать?

— В такой квартире работали молодые люди из обедневших дворянских семей. Так, переписывая пьесы, составляя любовные письма, заполняя альбомы со стихами, которые имелись у каждой барышни, они зарабатывали на жизнь. Усаживались утром за свои столы, приводили в порядок перья, наполняли чернильницы и ждали. Еще, конечно, помогали безграмотным составить прошение или написать письмо. И почерки у них, как правило, были прекрасными.

— Говорят, сюда же, в этот район, приходили артисты МХАТа и сам Станиславский перед постановкой пьесы Горького «На дне» — искали декорации, воспроизводившие местный быт, собирали важные детали. Кстати говоря, мне однажды посчастливилось пролистать дневник, датированный 1910 годом, он принадлежал девочке двенадцати лет, и гимназия тоже располагалась в центре Москвы, в этом же районе. Современные дневники почти ничем от того дневника не отличаются, только записи велись раньше чернилами, и ученики очень остерегались чернильных клякс.

— Как интересно вы рассказываете! «Писучая квартира»! Дневник, которому больше ста лет!

На этот раз звонок прозвенел вовремя. Посмотрев в свой ежедневник, Анна Николаевна поняла, что ничего не упустила. В конце решила добавить — пусть будет ребятам еще одна информация к размышлению:

— Смотрите, ребята, вот что я вчера нашла! Оказывается, роман Гюго «Собор Парижской Богоматери» мог бы иметь совсем другое название. Адель Гюго вспоминала: «Он купил себе огромную бутылку чернил и огромную фуфайку из шерсти, запер на замок свое платье, чтобы не поддаться искушению и не выйти на улицу, и вошел в свой роман, как в тюрьму. Полгода спустя книга была окончена. Бутылка чернил, купленная им в первый день работы, была опустошена. Он дошел до последней строчки и до последней капли. У него даже мелькнула мысль изменить название и озаглавить роман «Что содержится в бутылке чернил».

— Хорошо, что так не называл! Кто бы купил книгу с таким названием? — сказал Тимофей.

— Очень глупо ты рассуждаешь! Просто цирк! — Ника стукнула его по лбу книгой. — А как же сейчас покупают книжонки с уродскими названиями? «Как разбогатеть за месяц?», «Как стать стервой?», «Как улучшить свою ауру?», «Как удачно выйти замуж?»

— Ну здесь все ясно! Это же не книги, а практические пособия по улучшению своей жизни!

Выходя из класса, ребята продолжали острить насчет «писучей квартиры» и названий книг. Шутили, переговаривались, вспоминая глупые названия фильмов. После уроков они всегда казались более оживленными и даже бодрыми, вертелись, галдели, спорили. Анна Николаевна подумала, что и на этот раз все сделала правильно. Ребята обсуждали не новые компьютерные игры и не сериалы — они так или иначе думали о языке и литературе, учились анализировать и критически мыслить.

По коридору, чеканя шаг и стуча каблуками, шла учительница математики. Ее кабинет был за углом справа, а ее решительную походку не спутаешь ни с чьей другой. Анна Николаевна не хотела сейчас больше никаких разговоров и обрадовалась, когда в дверь ее кабинета не постучали.