Читать книгу Уроки словесности - Эльвира Абдулова, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

Когда Аня выросла и стала совсем взрослой, она узнала, что в свои тринадцать лет была, оказывается, «умкой». Так на языке гражданской авиации называют детей, путешествующих в одиночку, без сопровождения взрослых, и ответственность за них несут бортпроводники.

То лето она запомнила особенно, во всех подробностях, потому что тете Лене, Ленусе, как называла ее Анечка, удалось уговорить маму оставить племянницу погостить еще на один месяц в городе у Балтийского моря. Улетать должны были вместе, спустя две недели, но тетя Лена убеждала маму, убеждала и наконец убедила.

— А что такого, Люсь? Ты что же — мне не доверяешь? Думаешь, не справлюсь с Анютой? Да с такой племяшкой никаких проблем быть не может! И все мне в радость! Не волнуйся, отправим через месяц домой в лучшем виде, и звонить тебе будем, на переговорный пункт раз в неделю бегать и отмечаться. А ты давай, Люсь, не тяни время! Беги скоренько в кассу сдавать Анюткин билет, пока не поздно.

И билет поменяли, и маму в рижский аэропорт отвезли, и месяц провели так, что Аня запомнила на всю жизнь. Может, кто-то подумает, что ничего особенного в нем не было, но только не Аня. Лучшее лето в ее школьной жизни!

Нет, с мамой они выезжали почти каждый год: бывали в столице и в Ленинграде, ходили по музеям, слушали, открыв рот, экскурсоводов, и восхищались, особенно Аня. В Киеве гуляли по Крещатику как раз в тот самый олимпийский год. Во Львове покупали у поляков маме красивую джинсовую юбку, а домой — белый хрупкий чайный сервиз с дамами и кавалерами. Как довезли его в целости и в сохранности, Аня и не помнит, но пить чай с него категорически запрещалось. Юбку ту мама носила долго и с удовольствием, а вот сервизом так и не воспользовалась. Предназначен он был исключительно для хранения за стеклом и созерцания. Что ж, обычное дело!

Мамина двоюродная сестра, аппетитная толстушка с безупречным лицом и румяными щечками, всю жизнь мечтала о дочке, но рождались, как назло, только мальчишки. Даже со внуками не повезло — опять пацаны, так что Анюта была для нее таким подарком, что никто даже представить себе не мог.

Мама, во многом сестру осуждавшая, лицу Ленуси очень завидовала. Она устала бороться с загаром, который лип к ней каждое лето, даже если дорогу на пляж она не знала, изводить веснушки и покупать отбеливающий крем у косметологов, а вот Ленка даже не знала, что такое косметология, а кожа — смотрите-ка! — чистая, сияющая, как наливное яблочко. Никакой справедливости!

А в остальном мама Ленусю ругала: распустила себя, не следишь за фигурой, одеваешься старомодно, как Анина бабушка, но ответ был всегда одним:

— Ой, Люсь, ты только не начинай! Зачем мне все это? Я ж простая медсестра, а не на руководящей должности, как ты! Да и бабка я уже, хоть и молодая — ты ж не забывай! К чему мне все эти ваши каблуки да модные костюмы? Надела удобные тапули и побежала скоренько на работу. А она ж вон, через дорогу, и бежать далеко не нужно. Зачем мне что-то придумывать? Да и Никита будет против: я ему и такая нравлюсь!

Дядя Никита в это самое время пребывал в прекрасном расположении духа, возлежал после трудового дня на диване и шуршал свежим выпуском газеты «Советская Латвия». Рядом находился стакан горячего чая, приготовленный заботливой женой. Никита время от времени брался за любимый подстаканник, шумно отхлебывал чай, тянулся крупной рукой к шоколадным конфетам — их он страсть как любил! На раскрасневшемся лице и лысине появлялась испарина, он вытирал ее белым платком и просил следующий стакан, который немедленно получал по первому же зову. И все это, не отрываясь от чтения газеты.

Мама Ани, глядя на эту картину, презрительно фыркала: Никита, будь она на месте Лены, был бы ей не указ. Тоже мне принц! Удобно устроился! Она еще любила высмеивать покладистый характер сестры и называть ее наседкой.

А сама тетя Лена, находясь в том счастливом возрасте, когда дети наконец зажили самостоятельно, а энергии много и старость еще ой как далеко, крутилась, вертелась весь день вокруг своей кухни, сада-огорода, мужа и работы, шутила, сыпала прибаутками и выглядела вполне довольной своей налаженной жизнью.

Аня тетю очень любила. Не было в ней маминой категоричности и строгости, зато имелось много тепла и нерастраченной любви, которую она с радостью обрушила на племянницу, как только Люся улетела домой к своей руководящей работе. При маме Ленуся свою любовь сдерживала — понимала, что сестра таких проявлений чувств и телячьих нежностей не одобряет. А теперь не упускала случая приобнять племяшку, расцеловать в обе щеки и угостить чем-то вкусненьким. Так она проявляла свою любовь.

Все в этих каникулах было для Ани необычным. Ну, начнем с того, что в своем городе Аня жила в пятиэтажном доме в спальном районе. Из окна ее первого этажа, куда не посмотри, она видела только кусочек неба и такие же дома типовой постройки, построенные друг от друга на расстоянии вытянутой руки — в них жили ее друзья и одноклассники. И ничего больше там не было: ни парков, ни деревьев, ни фонтанов.

Исключение составлял лишь маленький зеленый уголок под ее балконом. Там росло несколько деревьев и летом их нужно было поливать ежедневно, а иначе земля трескалась и образовывала странный узор. Часто налетали ветра, но они вместо прохлады приносили столько песка, что можно было рисовать картины на полированном столе и черном пианино, если два раза в день не вытереть пыль. Так что еще не известно, что лучше: сильная жара или горячий порывистый ветер.

Тополь, посаженный дедушкой, поднимался уже до третьего этажа. Внизу во время ветров перешептывались айва, слива и гранатовое дерево. Его ярко-красные звездочки густо облепляли молодое деревце весной, но до плодов дело никогда не доходило: мальчики все обрывали, не давая гранату созреть. Дедушка днем свой садик сторожил, но они устраивали набеги поздним вечером или ночью — так мальчишки по-своему развлекались. У соседки выдирали с корнем мяту и выбрасывали, слегка надкусив, зеленые яблоки. Глупые!

Каждый вечер дедушка перетягивал через коридор и кухню черный резиновый шланг и поливал с балкона свои любимые деревья. Аня была ответственной за то, чтобы резиновый змей не вылетел из крана и не забрызгал все вокруг, а для этого нужно было регулировать поток воды и следить за тем, чтобы кто-то их домашних случайно не наступил на шланг.

Ночью самым главным было уснуть до того, как высохнет влажная простыня, которой укрываешься, а потом несколько раз просыпались, бегали умываться, пить воду и высовываться из окна, подставляя лицо ночной свежести. Днем горячий воздух дрожал, как живой, на дороге. Асфальт плавился от жары, а нефтяные вышки неустанно размахивали своими длинными руками, уткнувшись в песок. Жарко было до невозможности!

Легче было только малышне, которой позволялось бегать босиком и в одних трусиках во дворе. Они обливали друг друга водой из бутылок и смеялись. А взрослым, что ни надеть, все равно было жарко. Дети еще забавлялись так: они забегали под мокрое белье, развешенное на улице, и ждали, когда оно надуется парусом, расправит крылья — было прохладно!

Спасались только у моря, но ездили туда очень редко. Если только мама захочет потратить на это свой единственный выходной. А мама море не любила, потому что загар ей был не нужен — вспомним многочисленные походы к косметологу в поисках всемогущего отбеливающего крема. Так что Аня вспоминала море как праздник, там она бултыхалась в воде, ела мягкий хлеб с соленым сыром и истекающий сладким соком арбуз. Как же это было вкусно! А если арбуза не было, ели отваренные бабушкой яйца и картофель, обмакивая их в соль из спичечного коробка, и заедали огромными мясистыми помидорами, которые пахли землей, летом и палящим солнцем.

Аня вспоминала, как однажды они с мамой ездили к кому-то в гости в поселок у моря, и она увидела в первый раз, как растут помидоры. Она так удивилась: как же они держатся на тонких веточках и не падают, такие богатыри?

Мама плавать не могла, и Аню обычно сторожила у берега: «Далеко не заходи!» Ей было откровенно скучно: загорать она не любила, в воду заходила редко, только и оставалось, что рассматривать людей, расположившихся неподалеку. А у Ани с собой всегда была книга. Страницы шевелились от ветра, их засыпало песком, поэтому девочка прятала книгу под одежду и накрывала все большим гладким камнем.

Ее богатое воображение уже нарисовало длинную историю: камень тот наверняка был когда-то частью огромной скалы, потом он откололся и упал в море. Волны отполировали его бока, сделали круглым и гладким, а теперь он смотрит на бесконечное пространство, сливающееся на горизонте в единое целое, с берега и вспоминает свою долгую жизнь с грустью и радостью одновременно.

Анино детство в родном городе было таким: дом — балкон — вечерняя прогулка с подружками — книги — раз в месяц море и редкие выезды с мамой в центр города, где много красивых зданий, магазинов и фонтанов, бесконечный бульвар у моря и мороженое в длинноногих вазочках.

Анино лето имело вкус арбуза, лимонада, сочных персиков и винограда с поэтичным названием «дамские пальчики». Оно состояло из двора и библиотеки. Вот, пожалуй, и все.

У тети Лены все было по-другому. Ее дом, окруженный со всех сторон садом, находился на улице Турайдас. В нем проживали две семьи, и у каждой имелся свой участок и свой отдельный выход. Комнаты соседей выходили на дорогу, а тети Лены — в глубину сада. Тишь и благодать! Несколько деревьев, пышных, высоких, с густой изумрудной листвой, кусты смородины и малины, крыжовник нескольких видов, помидорчики с огурчиками и, конечно, зелень, зеленушка, как называла ее Ленуся.

Между деревьями одиноко болтались деревянные качели — ждали Аню. Подует ветерок — они ненадолго придут в движение и снова застынут, пока кто-то, проходя мимо, не тронет их ненароком рукой. В углу пристроилась деревянная бочка. В ней по ночам плавала круглая луна, а днем — зеленые листья, травинки и упавшие яблоки. Вода была подернута рябью, в ней отражалось бесконечное небо, из бочки поливали огород, но делали это крайне редко: за это отвечал дождь.

Аня вспоминала их маленьких высохший садик и протянутый через всю кухню резиновый шланг, извивающийся змеей, и радовалась всему: утренней прохладе, частым дождям, морю, запаху мокрой земли и стареньким качелям, на которых можно было раскачиваться и читать книгу.

Если выйти из дома и повернуть направо — выйдешь к реке Лиелупе. Вода в ней всегда прохладная, дно — мягкое и скользкое, можно только окунуться, побултыхаться немного и быстро, скоренько, как говорила Ленуся, бежать на берег и обтираться полотенцем. А там ягоды и яблоки в мокром пакете и заботливая тетя Лена — одно удовольствие!

Дядя Никита имел в сарае неподалеку лодку, на ней он иногда рыбачил. И Ленуся тихонько нашептывала Анечке, когда муж пребывал в хорошем настроении:

— Ты беги, Анют, к дяде. Отнеси ему вареников с вишней и попроси на выходных покатать нас на лодке. Он тебе не откажет!

Он никогда и не отказывал. Во-первых, племяшка ему тоже очень нравилась. Во-вторых, «Ленок был счастлив». А в-третьих, дом снова оживал, слышался смех, скрипели половицы, девчата смеялись и что-то там кашеварили на кухне. А ему доставалось двойное внимание и любовь. Кто же этому будет не рад?

Когда взрослые уходили на работу, Аня исключительно по своему душевному порыву наводила в доме порядок. Раскладывала посуду по местам, мыла на совесть пол, вытирала пыль, поливала цветы. Тетя не могла нарадоваться: придешь домой, а там чистота! От мальчишек такого никогда не дождешься!

Потом Аня, конечно, брала книгу, ягоды или пряники с компотом и шла читать в сад. Пропадать там могла до самого обеда. Около трех прибегала с работы тетя Лена. Они обедали, немного отдыхали и шли гулять. К Лиелупе — это если повернуть направо, или к морю — если свернуть влево.

Длинная улица под странным для Аниного уха названием Турайдас пересекалась с главной улицей Йомас и вела к прекрасному песчаному пляжу. Улица Турайдас была пешеходной, разделяющей два микрорайона города Майори и Дзинтари, и тянулась она от реки Лиелупе к берегу моря. Нужно было спуститься по широкой белоснежной лестнице, выйти из оживленного курортного города — и вот оно, прохладное Балтийское море, уходящее в бесконечность.

Ездить никуда не нужно, никаких душных автобусов, трясущихся на ухабах и заполненных людьми. До всего самого главного можно было дойти пешком. Чтобы увидеть море, Ане не нужно было просить маму целый месяц и ждать ее выходных.

Берег здесь тоже был совершенно другим — широким, прогулочным, можно было и гулять вдоль кромки воды, и купаться. А заканчивался он с одной стороны морем, а с другой — высоченными соснами с голыми стволами, редкими ветками и пушистым зонтиком где-то на самом верху. Сосны охраняли берег, густо усыпали дорожки иголками, корни переплетались между собой и можно было легко споткнуться, если замечтаться не смотреть себе под ноги — это Аня могла, это пожалуйста.

На берегу попадались то тут, то там маленькие камушки, нежные белые ракушки и даже, если повезет, крошечные кусочки янтаря. Охотников до этой застывшей медовой прелести было множество, из янтаря делали сувениры, украшения, бусы, полезные, по словам тети Лены, для тех, у кого проблемы с щитовидкой. Так что таким, как Аня, неискушенным ротозеям, попадались только мелкие кусочки янтаря, но все равно как же это приятно! Для девочки в этом было целое приключение.

Вечерами, если они собирались к морю, тетя Лена настаивала на том, чтобы Аня прихватила с собой что-то потеплее. На одной из фотографий, сделанной в августе, на Ане тонкий свитерок, надетый поверх майки и брюк. Девочка вспоминала, как в это самое время в ее родном городе они с подружками ждали, когда отступит жара и можно будет выйти наконец на улицу. Поэтому в Юрмале она радовалась и вечерней прохладе, и морскому воздуху, и тому, что тетя Лена идет с ней рядом и разговаривает на своем забавном языке.

Видно, еще с раннего детства Ане нравилось наблюдать за тем, как говорят люди. Язык ей был интересен. Она запоминала слова, которые слышала впервые, записывала их в блокнот и потом отыскивала значение в словаре. Она восхищалась теми взрослыми, которые могли красиво излагать свои мысли.

Но язык тети Лены был особенным, слов таких она не знала и не слышала. В ее родном городе проживало много людей самых разных национальностей, и они часто говорили на смешанном языке, вставляли слова из русского, меняли ударение — получался каламбур, понятный только местным жителям.

Язык тети Лены состоял из забавных выражений, и Ане они очень нравились. Все, что было связано с Ленусей, вызывало улыбку. Про крупную дочку соседки она говорила:

— Не дочура, а целый бегемотик. Но симпатичный.

Уставшая после долгой прогулки Ленуся ловила не такси, а «левака». На языке Аниного города — «частника». «Левак» там употреблялся в совершенно другом значении. Говорили, хотя Аня этого не понимала, что он укрепляет брак.

В южном городе семечки и фрукты несли домой в кульке, а здесь — в пакете. Мама жарила демьянки или баклажаны, а здесь их называли «синенькими». Но дядя их не любил и никогда не покупал. Аня подмечала все.

После обильного чаепития тетя жаловалась, что плохо спала:

— Ну и жахнули мы вчера с тобой чая! Да, Анют?

Девочка кивала головой. Интересное слово! Но она-то спала крепко, укрывшись одеялом с головой, и про чай даже не вспоминала.

За покупками в родном городе ездили на базар — и это был не просто базар, а выставка достижений, роскошный выставочный павильон! Фрукты, красивые, отполированные веселыми усатыми торговцами с золотыми зубами, выстраивались на столах пирамидками. От изобилия пестрело глаза. Можно было наесться, только пробуя, переходя от одного ряда к другому. Шум, суета, многоголосье, заманивающие покупателей окрики — чего там только не найти, начиная от фруктов, овощей, мяса и специй и заканчивая лепешек, с сыром и с зеленью, копченой рыбы и черной икрой.

В Юрмале они с тетей Леной ходили не на базар, а на рынок. Скромные ряды с картофелем, помидорами и овощами, маринованными огурчиками («Пойдем, Анют, я лучше сама сделаю! Не вкусно, не хрустят!»), с молочными продуктами и лисичками в жестяных кружках. Пирожки от бабушек и скромные цветочки с собственного сада — вот, пожалуй, и все. Но как Ане все это нравилось! Мило, скромно и так тепло! С мамой на базар она ходить не любила, пробираться сквозь толпу — никакого удовольствия. А здесь бегала за милую душу. Особенно нравились ей почему-то грибы — их в городе детства не было. Все было, а вот грибов — нет! Ну надо же — удивлялась Ленуся.

Нравилось Анечке слово «малясик», которое в переводе на литературный язык означало «немного», хотя девочка вначале подумала, что речь идет о ребенке.

— Аннушка, что-то я сегодня малясик устала… Да ничего особого вроде и не делала… Утром блинов вам напекла, мясо поставила варить, в огороде огурчиков нарвала, на работу сбегала… Кашеварили мы с тобой вместе — это не считается, а ближе к вечеру так уморилась, что нету сил. Пойду я, племяш, малясик вздремну, а потом к морю сходим и к тетьке Таньке по пути зайдем. Ты как — за?

Что за вопрос? Конечно, за! Кто же откажется от вечерней прогулки по городу, от купленных по пути подушечек, обсыпанных сахарным песком или какао? Если жалобно смотреть на клубничное мороженое и ничего не просить, можно получить его тоже. И все это время идти за руку с тетей Леной и слушать ее прибаутки!

По традиции по пути к морю всегда доходили до пересечения с улицей Йомас, и Аня летела к огромному бронзовому глобусу — к местной достопримечательности. Его можно было легко привести в движение одним взмахом руки и потом наблюдать, как крутится земной шар, вертится и показывает все океаны, континенты и страны. Потом Аня бежала к Ленусе, хватала ее за руку и все равно оглядывалась: у глобуса уже стоял кто-то другой и так же наблюдал за вращением земного шара.

— Ну что ты, Анют, чес-слово! Покрутила малясик и хватит! Завтра еще придем!

Но коронным словом тети Лены было, конечно, «скоренько». Слово универсальное, подходящее к любой ситуации. Всегда — попадание в цель. Теплое, с уменьшительно-ласкательным суффиксом, и ласковое, как сама Ленуся.

— Ань, я сейчас в огороде покопаюсь, и скоренько сбегаем на переговорный пункт — будем матери твоей звонить. А то осерчает она на нас: уже неделю не звонили.

— Ой, Анют, мы ж в субботу на свадьбу идем с тобой и с дядей Никитой. Не говорила? Значит, забыла!.. Ох, и интересные ж у нас свадьбы! Ты не знаешь — у вас не так. Мне Люся рассказывала. У вас все дорого-богато, в ресторанах, невесте дарят много золота. А у нас весело: молодые и бревно вместе распиливают, и конкурсы разные, жених шампанское пьет из туфельки невесты, а потом ее на руках да по дорожке в дом заносит.

— С дочкой соседки кое-что приключилось, так нужно им свадьбу скоренько сыграть, пока платье нормальное налазит и ничего не видно.

— Племяша моя любимая, давай скоренько дядю к столу зови. Он притомился после работы и заснул, наверное, со своей газетой. Зови скоренько, а то щи стынут.

— Нарви-ка, Ань, зеленушки в огороде скоренько — без нее салат пустой. И тапули надень потеплее — там дождь. Или сапоги резиновые лучше!

В родном городе у Ани резиновых сапог никогда не было. Во-первых, дождь там редкий гость, во-вторых, никто там такое не носил — засмеют. А у тети Лены резиновых сапог было несколько, разных цветов и размеров. Еще дети носили, Ань, а сносу им нет.

— Знаешь, как здорово гулять в них по лужам? Нет? Грустинка ты моя! Что за детство такое без луж?!? Мальчишки мои соревнования устраивали: нужно было пройтись по самым глубоким лужам и не зачерпнуть внутрь воды. А старший, Сашок, хлебом его не корми, любил больше всех шлепать по лужам, домой не дозовешься. Мы с отцом думали: станет моряком. Только чуток промахнулись — стал рыбаком, в море ходит… Придут они к нам в воскресенье с семьями — шумные они малясик, но все равно ж любимые! Мы с тобой что-нибудь вкусное придумаем, накашеварим!

Узнать, что дядя Никита — повар в хорошем санатории было для Ани потрясением. Дома он никогда не готовил, даже к печке не подходил. Кухонька у тети Лены была маленькая — в Аниной квартире в два раза больше. А здесь места едва хватало на троих.

У окна — раковина и печка. Можно смотреть в сад, когда моешь посуду. Ветки деревьев склонялись от ветерка, перешептывались, приветствовали Аню — хорошо! Рядом стоял небольшой столик. С комплекцией Ленуси даже тесновато, но она справлялась, никогда не жаловалась, даже говорила, что очень удобно: обернешься назад — холодильник, протянешь руку — печка и кран. И стол рядом, можно сразу котлетки и выложить. Котлетки у Ленуси всегда получались большие, честные, с луком и с зеленушкой, булочку добавляла совсем чуть-чуть, замачивала в молочке. Улетали котлетки за милую душу, а хозяюшке — радость!

Когда приходили сыновья с семьями, накрывали, конечно, в комнате, раздвигали стол-книжку. Белая скатерть, простая посуда, вкусное и обильное угощение, веселые разговоры и долгое чаепитие.

Дядя Никита не готовил, но в хорошем настроении любил рассказывать про санаторское житье-бытье. Аня названия латышских блюд не запоминала, но говорил он интересно, и слушала она с удовольствием.

— Ты, Анечка, пойми: климат здесь совсем другой, не то, что ваше южное солнце и изобилие фруктов и овощей. У нас все просто: каши, пирожки, мясо, рыба и шпик, хотя правильно говорить шпек. Ягоды у нас тоже в ход идут, для киселя, десертов всяких, но, правда, у нас они не сладкие, но какие уж есть. Мы вот к вам приезжали, море у вас как парное молоко, а здесь солнца мало, вода хорошо, если до двадцати двух градусов нагреется. Поэтому и едим мы здесь простые, но сытные блюда, чтобы хорошо работалось и силы были пережить холодные месяцы.

Дядя любил вспоминать о том, что раньше, до санатория, работал в Риге, в министерской столовой:

— Там, Анюта, такие важные люди приходили обедать! Один очень уважал кашу из ячневой крупы, картошки и шкварок и всегда заказывал на второе только ее. Если еще не была готова, говорил: есть сегодня нечего! Вот так-то! При таком изобилии и есть нечего!

А готовится эта каша легко: отваривается отдельно ячневая крупа и отдельно картофель. Потом все смешивается, заливается жареным луком со шкварками и на время снова в печку, чтобы все ингредиенты переженились, и подается со сметанным соусом. Пальчики оближешь!

А еще любят у нас маленькие пирожки на два укуса из свиной копченой грудинки, с луком и с тмином, в форме рогалика. Ох, и вкусные же они! Принесу тебе, попробуешь! Да и тетка твоя их отлично говорит — попроси ее.

Насчет ягод Аня и сама заметила: они здесь другие. Красная, черная, белая смородина, крыжовник всех видов и цветов: большущий зеленый, янтарно- желтый, с тонкой и нежной кожицей, сладкий, усыпанный мягкими иголочками. Только надкусишь — и сразу чувствуешь, как во рту растекается сладкая зернистая жидкость. Крыжовник здесь Аня попробовала впервые в жизни.

Дядю Никиту Аня слушала с удовольствием и удивлялась: так почему же он дома не готовит, если главный повар санатория? Даже чай себе не наливает. Бежит его Ленуся с непременно горячим чаем, несет его в любимом мужнином подстаканнике, а он блаженствует на диване с газетой «Советский спорт», вытирает лысину платком и причмокивает от удовольствия.

— Ты, Анют, не удивляйся. Дядя так устает от кухни на работе, что дома хочет отдохнуть. Встает он засветло и едет на своем велосипеде в санаторий готовить отдыхающим завтрак. Потом обед и ужин. Людей у него много в подчинении, нервов, знаешь, сколько? Так что пусть себе отдыхает, а дома кухня — это мое, помощники мне не нужны. Ты, Анечка, не в счет, ты мне только в радость!

Тетя Лена готовила простые, но очень вкусные блюда: щи со свежей и квашеной капустой, запеканки, свекольник, мясо с картошкой и рыбу. Любимый Анин суп — с грибами, и еще каша, название которой Аня не запомнила, но каша та имела свою историю. В ее городе кашу ели утром в школе и в детском саду, а латышская каша подавалась как самостоятельное блюдо и в столовых, и в санаториях, и в ресторанах. Удивительно и странно, но как вкусно!

— Когда я только устроилась на работу после декрета, работала у нас одна дамочка. Бабулькой ее назвать язык не поворачивался. Ходила всегда с прямой спиной, одевалась старомодно, говорила мало, только по существу. Уколы делала — как комарик укусил. Больные говорили, что рука у нее легкая. Я молодая была, неопытная. Всего боялась: и уколы делать, и кровь брать, и замечание получить от врачей. Я ж не всегда такая была, Анечка! Вот, глянь на фотокарточки в альбоме: смешная, тоненькая, испуганная. Никита меня так любил, надышаться не мог. Что смеешься? Не веришь? Эх, девочка моя, что время-то с людьми делает!.. И тетка Ленка твоя была когда-то молодая да звонкая!

— Так вот, время было трудное, послевоенное. Есть всегда хотелось, а та самая Ивета Янисовна жила на хуторе каком-то и всегда приносила на обед вкусную кашу. Обедали мы, медсестры, все вместе и однажды попросили ее поделиться рецептом. Она не отказала. Все просто, говорит: отварить перловку, белую фасоль и желтый горох. Лучше не промывать — каша тогда будет тягучей и мягкой. Варить часа два, а то и больше, постепенно помешивать. Масса та набухает и густеет на глазах.

Отдельно пожарить морковь, лук и чеснок, лучше на сливочном масле, а потом добавить шкварок. Оставить на какое-то время, чтобы все сроднилось, а потом разложить по глиняным чашкам и подавать на стол, украсив зеленушкой. Соль и перец, само собой.

Кашу Иветы Янисовны мы ели как манну небесную. А вот у меня такая все равно не получается. Наверное, дело в печи — у нее, на хуторе, она была дровяная, а у нас газовые баллоны. Или был еще какой-то секрет, о котором она не рассказала… До сих пор помню вкус той каши. Хочешь, завтра с тобой сделаем? Только нужно все замочить на ночь — так быстрее будет. Хочешь?

Аня, конечно, хотела. После такого рассказа кто же не захочет? Слюнки потекли. В Анином городе таких блюд не было. Там на праздник резали баранов и вывешивали на всеобщее обозрение — на это девочка смотреть не могла. Готовили вкуснейший плов с каштанами и с сухофруктами, варили мясо с целой картошкой и с круглым горохом. Специи добавляли разные — у каждой хозяйки они свои. Край был южный, изобильный, недостатка в овощах и в зелени никогда не было.

Мама по праздникам тоже делала плов — Аня съедала каштаны в первую очередь. Еще вкусно запекала курицу с орехами, заворачивала крошечную долму и утрамбовывала сверточки из виноградных листьев так тесно в кастрюле с толстым дном, что они не могли даже пошевелиться. Мама начиняла баклажаны, перцы и маленькие твердые помидоры мясным фаршем с рисом и с зеленью, делала тонкие лепешки, кутабы, с зеленью и с мясом, посыпала их кисленьким барбарисом и сумахом и подавала на стол со сметаной или со сливочным маслом — кто как любил. На десерт пекла медовик или яблочный пирог, а традиционные сладости покупала.

Все, что готовили в латышском городе, было для девочки в новинку. Но они с мамой все пробовали, ели и благодарили. А вот дядя Никита, когда приезжал к ним покупаться в Каспийском море, мамину стряпню есть категорически отказывался, как говорила Ленуся, отказывался с ослиным упрямством. Вкусно ж, Никит, ну че ты, как маленький ребенок? Попробуй!

Но Никита вспоминал про диетическое питание в своем санатории и твердил, что все это вредно, очень вредно. От такой жирной пищи у него, оказывается, живот болит! А как же шкварки, свинина и шпик или шпек, как поправлял повар? Почему же все это он ест без всяких проблем, спрашивала мама? Но кто ее слушал? Мама, конечно, обижалась, но не оставишь же гостей без обеда. Поэтому по законам гостеприимства мама готовила то, что соглашались есть гости: куриный супчик, борщ и котлеты с пюре. Овощной салат, конечно, тоже.

Зато Никита очень радовался, когда мама с Аней привозили с Кавказа фрукты и овощи. Брал с благодарностью. Но баклажаны просил не трудиться, не привозить. Анечка удивлялась: как же так, они такие вкусные! Не любил и не знал, как готовить. Так что не надо. Даже Аня понимала, что их можно и жарить, и запекать, и овощное рагу делать. Бабушка на зиму банки закручивала с вкуснейшей баклажановой икрой. Права тетя Лена: упрямец этот дядя Никита! Включался в нем вредный санаторский повар: и все-то он знает, и только за диетическое питание. Смешно! А мама говорила резко: самодур он и все тут, Ленка его разбаловала!

Однажды еле довезли до Юрмалы арбуз двенадцати килограмм. В рижском аэропорту им не давали прохода и просили продать богатыря. Мама наотрез отказалась: родным везем в подарок, двоюродной сестре и племянникам.

Ели потом тот арбуз всей семьей, с детьми и с внуками Ленуси, пригласили даже соседей, которые случайно вышли во двор в самый нужный момент. Все восхищались размерами арбуза, его сладости и сочности. В Латвии такая ягода не росла.

Хлеб в Латвии тоже был другой. Особенно полюбился Ане черный, ржаной, с тмином. Был еще один, тоже вкусный, с семечками и с изюмом, кажется. В городе детства говорили: кишмиш, а в Юрмале такого слова не знали.

Любимый Анин хлеб был кисло-сладкий, ароматный, приготовленный на закваске по старинному рецепту — так объяснял дядя Никита. Несмотря на то, что из ржаной муки, хлеб получался нежным и очень мягким. Ели его с супами и вкусно было с селедкой или со шпротинкой, если смазать тонкий кусочек мягким сыром и украсить петрушкой и колечком фиолетового лука. Аня с мамой даже брали хлеб с собой, чтобы угостить бабушку и дедушкой.

В южном городе хлеб продавался в магазине самый обычный, белый круглый или кирпичиком. Очередь за ним выстраивалась огромная, до небес. Многоэтажек много, а магазин хлебный был один. Булочки, бублики тоже, конечно, имелись. Но к столу с дорогими гостями или к празднику Анина мама покупала другой хлеб: тонкий, круглый, пышный, будто простеганный крупными стежками. Так мама с бабушкой простегивали шерстяные одеяла большой иглой, которую в семье почему-то называли «цыганской». Сначала шесть мыли, потом раскладывали на солнце сушиться, потом били тонкой палкой и шерсть подпрыгивала, зацепившись на палку, а уже в самом финале одеяла простегивали.

Хлеб тот можно было купить на базаре или у тех уличных торговцев, кто разносил товары по дворам. Пекли его в специальной печи, складывали потом стопками и прикрывали чистой тканью. Покупали сразу по два или три, в зависимости от того, сколько было в семье детей или сколько ожидалось гостей.

К такому хлебу Аня привыкла с детства. Его можно было нарезать крупными ломтями или рвать руками, его окунали в тот самый зеленоватый бульон от долмы или в мацони, им можно было чистить тарелку после того, как съедена курица с орехами, а на следующий день бабушка его подрумянивала в духовке или на сковородке и подавала на завтрак с маслом и с медом. Универсальный хлеб! Вкуснее его не было!

Но латышский хлеб все равно подкупал Аню и ее маму своей новизной. Ленуся удивлялась: ну, девули, вы даете — это ж просто хлеб, ничего необычного!

Если у тети Лены появлялось свободное время, они с Аней по пути к морю обязательно заходили к ее подружке, к тете Тане. Та работала в центральном универмаге на улице Йомас в галантерейном отделе. У Ани впервые в жизни появилась возможность заглянуть за прилавок. Было интересно!

Если кто-то спросит: и что такого особенного было в тех каникулах, если Аня запомнила их на всю жизнь, то она скажет, что все, все для нее было особенным! Просто они ничего не понимают!

Татьяна, моложе Ленуси лет на десять, казалась еще младше своих сорока лет, потому что была маленькой, юркой, смешливой и голосистой. Чувство юмора и легкость восприятия жизни их с тетей Леной объединяли. С продавцами из других отделов и с покупателями она так и общалась: то посмеется, то накричит. Но зла ни на кого не держала: ни на надоедливых покупательниц, ни на «змеюку-свекровь». Легкая была и отходчивая.

В галантерейном отделе чего только не продавалось! И нитки, и иголки, и разного рода швейные товары, ленты, резинки, тесемки, кнопки, крючки, спицы, пуговицы каких только цветов и размеров, пряжа — шерстяная, мохеровая, самая простая и ничем не примечательная. А вот это, между прочим, товар дефицитный, за пряжей выстраивалась очередь, потому что в Латвии вязали, кажется, все. Анечка это сразу заметила и удивилась: в ее городе вязание не было таким популярным.

Тетя Таня и сама не выпускала из рук спицы, вязала во время работы, когда приходила в гости и когда они веселой женской компанией с Ленусей и с Аней ездили на электричке в Ригу. И таких «белочек-умелочек», как говорила Ленуся, было вокруг много.

Татьяна даже связала Ане тоненький белый свитерок паутинкой, и сделала это так быстро, что девочка удивилась. Только сняла мерки — и на тебе, пожалуйста. Паутинку ту Аня носила вечерами, когда они ходили на прогулку к морю или к Лиелупе. Сказать подружкам — не поверят, чтобы летом да в свитере! А они ведь сейчас — Аня смотрела на маленькие часики с коричневым ремешком, подаренные мамой на день рождения, — только собираются выйти на улицу, дожидаясь, когда спадет дневной зной.

У Тани была своя беда: с детьми никак не получалось. Она ходила к врачам, ездила даже к целительнице в какую-то деревню, но все безрезультатно. Они и с Ленусей так познакомились — в кабинете врача. И уколы ей потом Лена делала дома, но ничего не помогло.

Красавец-муж Татьяну очень любил, не упрекал и не терял надежду. Жизнь отравляла только свекровь, которая уговаривала любимого сына бросить «пустоцвет», пока не поздно, и найти себе нормальную латышскую девушку, чтобы «кровь с молоком, а не эта пигалица», которая сможет наконец родить ему здоровых детей.

Аня не очень-то прислушивалась к женским разговорам, особенно если у нее в руках была книга, но тетю Таню ей было жаль, ей она сочувствовала. Ленуся отвлекала подругу веселыми разговорами, подкармливала вкусностями и восхищалась Таниной стройностью. Белые джинсы на ее ладной фигуре сидели как влитые. Сверху — майка с открытой спиной или приталенная клетчатая рубашка.

— Везет тебе, Танюша! Я поправляюсь, даже если только принюхаюсь к пирогу.

— Ленусь, ты — красавица, как сдобная булочка! Мягкая и уютная! Тебе идет!

— Ага, идет! Ты видела мой купальник?!? Трусы, как парашюты, а в лифчик дыни поместятся, — говорит, а сама смехом заливается.

— Зато Никита тебя любит!

— Это правда!

Аня смеялась тоже. Она видела, что тетю Лену на самом деле собственный вид ни капельки не волнует. А на Таню и ее мужа смотреть было сплошным удовольствием: крепкий блондин казался влюбленным в свою Дюймовочку, да и в целом создавалось впечатление, что дети им не очень-то и нужны. Оказывается, Татьяна была на пять лет младше своего мужа — кто бы мог подумать? И «змеюка-свекровь» считала, что отсутствие детей — это результат ее бурной молодости. Аня ничего плохого про тетю Таню и подумать не могла и что такого она могла совершить, даже не знала. А вот та загадочная свекровь ей уже не нравилась.

Только однажды Аня была в гостях у Татьяны, в Булдури. Свекровь уехала на несколько дней погостить к сестре, и Таня решилась пригласить подругу. Пока женщины после легкого обеда переговаривались на кухне, пили кофе и курили — Ленуся такое позволяла себе очень редко, «баловалась», пока не видит Никита, — Аня нашла книжные полки и застыла там на целый час.

Книг там было много и самых разных. За стеклом благородно блестели бока темно-коричневых неподъемных томов Шиллера, Байрона и Гете. Стройными рядами выстроились собрания сочинений Вальтера Скотта и Дюма, Толстого и Чехова, Пушкина и Лескова. Внизу легкомысленно пристроились недостойные быть размещенными на центральных полках детективные романы и фантастика. Легкое чтиво, как говорила Анина учительница литературы.

Кто, интересно, все это читал? Красавец-муж или та самая злая свекровь? Почему-то тринадцатилетняя Аня была уверена, что точно не веселушка Татьяна. Ей нравилось красиво одеваться, танцевать под модный в то время «Зодиак» и напевать «Листья желтые», ходить с мужем в бар и радоваться тому, что многие мужчины не могут отвести от нее восхищенных глаз. Книги, очевидно, принадлежали родителям ее мужа.

Когда Аню нашли, Ленуся рассмеялась:

— Ты только глянь, Танюх! Ну что за ребенок такой! Ничего ей не надо — дай только новую книгу. В следующий раз запишу тебя в библиотеку, а так не напасешься на тебя. Три дня — и готово, нужно новую.

— Так это ж хорошо, подруга! Пусть девочка читает! Станет умной, хорошее образование получит. Не то, что я…

— Так кто ж спорит? Племяшка у меня прелесть! Как же хорошо, что я уговорила Люсю оставить ее у нас еще на месяц! Эх, умочка ты моя! Жила бы рядом, я бы тебя на каждые выходные забирала к себе!

Анечка улыбнулась от счастья. Хотя не бывать такому, но как представила на минуту, что все это: и теплая Ленуся, и дом, и сад с качелями, и море, и прохладная река с мягким и скользким дном — могли бы быть в ее жизни чаще, так сразу стало очень хорошо!

— Ты прости меня, Анют, что не могу разрешить тебе взять книги, — сказала Татьяна, — это не мое. Свекровь пылинки с них стирает, бережет. Она сразу увидит.

— Она все понимает, она же умочка! — ответила за нее Ленуся. Аня ответила бы так же. Даже не надеялась…

В уютном доме тети Лены огорчало только одно: книг там было очень мало, всего-то три полочки. Одна отдана под кулинарные рецепты — это дяди Никиты, и под медицинские справочники — это Ленуси. Оставалось только две. С книгами, которые Аня уже читала: Жюль Верн, Дефо, Дюма, Дрюон, Коллинз и Джек Лондон. И с детективами, которые Аня не любила. Их, наверное, читали сыновья Ленуси, когда жили с родителями. Дядю можно было увидеть только с газетами, которые он читал, находясь в благостном расположении духа, а тетя не читала вообще. Зато слушала Анечкины рассказы с удовольствием, когда они шли к морю. Начиналось это так: «Расскажи-ка, Анют, что это ты сегодня читала?» Аню два раза просить не надо — рассказывала подробно, бежала вприпрыжку, не забывала откусывать яблочко или грушу. Мама ее никогда о книгах не спрашивала.

Делать нечего — пришлось, как говорила Ленуся, идти по второму кругу. Ане читать очень хотелось, это уже был важный компонент ее жизни. Вначале она перечитала Дюма, потом взялась и за Лондона, которого не очень любила. Ей казалось, что все эти истории про суровый север и сильных мужчин скорее для мальчишек. Мальчик, который ей нравился, любил рассказы Лондона. Серый трехтомник таскал в школу несколько месяцев.

Удивило то, что многие романы на полке у тети Лены были точь-в-точь такие же, как у нее дома. И обложка, и издательство. Они назывались «макулатурными». Нужно было вначале сдать двадцать килограммов старых газет и журналов, чтобы получить заветный талончик — право на приобретение дефицитной книги. И только потом идти в книжный магазин, где за полную стоимость можно было купить роман, которого в свободной продаже не было.

Когда Аня нехотя взялась за Коллинза, вовремя подоспели отпускные тети Лены. Чувствуя себя невероятно богатой, она перво-наперво отложила в деревянную коробочку, что хранилась в «стенке», определенную сумму на необходимые расходы, а потом они с Аней пошли в универмаг к тете Тане.

Там Аню оставили посторожить галантерейный отдел — она уселась за прилавком и стала рассматривать проходящих мимо покупательниц, — а сами пошли туда, где продавалась детская одежда. Там по слухам имелся какой-то новый товар, но не для всех, а только для своих, поэтому нужна была своя, то есть Танюха.

Через полчаса молодая бабушка Лена купила внукам трех и пяти лет костюмчики. В отделе игрушек — по машинке. В женском отделе — «справила себе новое платье», которое как две капли воды было похоже на все те, что она обычно носила. Анют, нам ж на свадьбу в субботу идти — помнишь?

«Дядьке Никите» выбрала голубую рубашку. Будет сердиться, но все равно наденет. Ленуся посмотрела в кошелек и, немного подумав, совсем чуть-чуть, сказала: «Ничего, скоро у дяди зарплата! Выкрутимся!»

А потом настал черед любимой племяшки. Ане досталось красное платье в белую ромашку, ниже колен, с пышными фонариками и с пояском, подчеркивающим ее тонкую талию. Ленуся смотрела на племянницу с таким счастьем и с восхищением, будто это платье примеряла молодая и звонкая Лена. Потом купили недорогие, но удобные босоножки с маленьким каблучком и вспомнили, что новый свитерок паутинкой будет идеально подходить к этому наряду.

— Вечерком, на свадьбе, и накинешь, — сказала довольная Ленуся.

Даже став большой и взрослой, Аня подарки принимать не научилась: смущалась, суетливо благодарила, считала, что все это зря, не стоило, не достойна, а будучи ребенком вообще от чужой щедрости растерялась.

Она знала, что они с мамой живут от зарплаты до зарплаты, пенсия бабушки и дедушки — на продукты и квартплату. Мама тоже покупала продукты, но больше тратила на одежду, откладывала целый год на отпуск и на ремонт. Если нужно было купить что-то непредвиденное, сломался холодильник или телевизор, «выбросили» в соседнем магазине ковер или модные сапоги, мама обращалась в кассу взаимопомощи на своем заводе. Что это такое, Аня до конца не понимала, но знала: мама берет в долг и отдавать все равно надо.

А тут вдруг такая расточительность! Да и кто им Аня — не дочка же и не внучка! Всего-то двоюродная племянница — кажется, так. Очень неловко было Ане, но как же ей все понравилось! Ленусю она, смущаясь, расцеловала там же, в магазине, а дяде сказала «спасибо» дома, но он ничего не ответил, только поцеловал Аню с довольной улыбкой в макушку.

Мама накануне своего отъезда хотела о чем-то серьезном с супругами поговорить на кухне, но они и слушать не стали, рассердились:

— Ты, Люсь, нас обижаешь! — сказала дядя Никита.

— С ума сошла что ли? Думаешь, Анюта нас объест?!? Убери, если не хочешь поругаться! — кричала тетя Лена.

— Ленок мой, видишь, как Ане твоей рада! Убирай, Люся, деньги свои от греха подальше! Билет обратный есть — отправим в лучшем виде аккурат через месяц. Успеет к школе подготовиться, три дня до первого сентября. И на этом разговор закончен! Все! — в этом коротком разговоре точку поставил мужчина и так, что всем стало ясно, что больше никаких слов на эту тему сказано не будет.

За месяц Аня почти ничего не просила. Она и у мамы просить была не приучена. Мороженое, конфеты и пряники Ленуся покупала сама. Просто видела по лицу девочки, что ей этого очень хочется. И еще купила Ане две книги: рассказы Конан Дойля и Эдгара По. Ходили в книжный вместе, а выбирала Аня, конечно, сама.

И тут, совершенно смутившись от таких даров, влюбившись с первого взгляда и в платье, и в босоножки, Анечка оторопела от того, что тетя Таня, покопавшись за своим прилавком, протянула ей приготовленный заранее сверток и сказала:

— Это от меня. Бери-бери, будет память. Тетя тебя научит. Бери, не бойся! Ну что ж ты такая стеснительная, Ань! В этой жизни нужно быть смелее, а то тебя затопчут!

Так в первый раз в своей жизни Аня начала вязать. Спицы и два мотка с голубой пряжей — таким был подарок от Татьяны. И всю оставшуюся неделю до отъезда Аня училась вязать и это ей очень понравилось.

Ленуся учила терпеливо: две лицевых и две изнаночных — будет резинка. Можно замахнуться на носки, но с пяткой там возня, так что будет у нас сначала шарфик. Чем хорошо вязание, Анют? Тем, что всегда можно распустить и сделать что-то заново. А с шитьем так не получится.

А маме решили ничего не говорить — лучше сделать сюрприз. Вот она удивится! Вязать она не могла, считала, что лучше купить готовое. Но Ленуся объяснила: вязание — это не только про результат, это нервы успокаивает и дает душе отдых. Пока ты там набираешь свои петли, небосклон проясняется и проблемы уходят.

Самые последние дни Аня запомнила особенно. И домой, с одной стороны, уже хотелось, и по маме с бабушкой скучала, и подружек хотела увидеть, но, с другой стороны, как же грустно было расставаться с тетей Леной!

Хотя все обсуждали ее приезд на следующее лето как уже решеное дело, Аня отчего-то была уверена: так, как сейчас, больше не будет. И ведь оказалась права: больше так никогда и не было!..

В следующем году приехали с мамой на недельку, а потом «скоренько» махнули в Вильнюс — там была какая-то поездка для детей сотрудников. Если бы Аню спросили, она бы выбрала, конечно, остаться у тети Лены в Юрмале, гулять по сосновому лесу и дорожкам, обильно усыпанным хвоей, обходить сплетенные корни, задирать голову, рассматривать пушистые зонтики и ловить лучи редкого солнца. Она бы помогала Ленусе с пирожками, что на два укуса и в форме рогаликов, собирала бы в саду красную смородину, а потом бы они вместе перетирали ее с сахаром, она бы чистила лисички, купленные у бабушек на рыночке. Утром бы просыпалась от свежести и пения птиц за окном, натягивала бы одеяло на нос и снова засыпала. Чувствовала бы, как по дому витает благородный запах боровиков, что сушатся на кухне, глотала бы Ленусины блинчики на завтрак, наводила бы на кухне чистоту и бежала бы до обеда в сад, на качели, с новой книгой под мышкой.

Но Аню никто не спрашивал. Мама все решила сама. Едем в Вильнюс — и все, разговор короткий.

А погода, как назло, будто чувствуя настроение Ани, в последние дни началась портиться. Мелкий дождь то затихал, то усиливался вновь. Со стороны реки доносились раскаты грома. Тучи, нависшие над городом, стали черными, и полил дождь, холодный, неуютный, уже осенний. Сидеть во дворе стало невозможно, и Аня, расстроенная, шла домой.

Она ждала Ленусю с работы, но они после обеда тоже оставались дома. Пили чай, а потом дремали, обнявшись на диване. Просыпались, разбуженные веселым голосом дяди Никиты:

— Есть кто дома? Где вы там, девчата? Смотрите, что я вам принес! Мороженое сегодня делали, и я вам немного отложил, и пирожков тоже. Хватит хандрить — ставьте чайник! Кормилец домой пришел!

Взрослые, казалось, не понимали Аниного уныния и вели себя так, будто ничего особенного через три дня не произойдет. А она чувствовала: все закончилось, и такого лета у нее больше никогда не будет.

Ах, если бы осталась еще неделя, как бы она была счастлива! Ела бы за обе щеки мороженое, строила бы с тетей Леной, несмотря на дождь, планы на выходные, лепила бы вареники с вишней и мечтала бы, чтобы они еще раз с Татьяной зашли в то кафе в сосновом лесу, которое больше похоже на избу из темных бревен, где пахнет кофе и звучит приятная музыка, а вокруг так много красивых девушек и мужчин. Совсем другая жизнь!

Но осознание того, что впереди только два полных дня, все портило. Не хотелось мороженого. Показывать обновки маме и бабушке тоже не хотелось. «Форсить», как говорила Ленуся, в новой школьной форме, оборачивать книги и тетради — любимое Анино занятие накануне первого сентября — и бежать в библиотеку за новой книгой не хотелось тоже. Очень грустно было Ане, и тетя Лена это понимала, сама тоже грустила, но вида не показывала. Только чаще обнимала племяшку, готовила ее любимые блюда, водила ее, несмотря на пасмурную погоду, к морю и наблюдала, как девочка вращает огромный бронзовый глобус, что на пересечении с улицей Йомас.

И еще она рассказывала, что они будут делать следующим летом, когда Аня прилетит к ним снова, и с такой уверенностью, будто все уже решено:

— Слушай, Анют, а в Сигулду в этот раз не съездили. Там такая красота — тебе понравится! В Домском соборе были на экскурсии, а нужно будет и на концерт тебя свозить. Ты умненькая, тебе понравится. А у вас в городе орган есть? Не знаешь? Тем более обязательно нужно будет поехать!.. Погода что-то испортилась. Лето уходит. Грустно. Знаешь, как мой батя говорил про такую погоду? «Погода никуда не годится — даже если денег нет, займи, но выпей!» Но мы с тобой люди непьющие, так что жахнем чайку, напечем блинов и откроем банку варенья. Какое хочешь?

Да ничего Аня не хотела! Ни варенья, ни Ленусиных блинов, тоненьких, кружевных, со сметаной, что продается на рынке такой густоты, что ложка стоит, больше похоже на сливочное масло. До приезда в Юрмалу городская девочка Аня видела сливочное масло только в пачках, а сметану в стаканчиках.

Вот остаться бы еще на неделю — тогда бы жизнь снова заиграла яркими красками!..

В последний вечер сходили к морю — попрощаться.

Дождь прекратился, небо наконец очистилось. Сквозь прозрачные высокие сосны, сквозь крону других деревьев просвечивалось розовое закатное солнце. Откуда-то издалека доносился протяжный звон электричек. Раньше Аня его не замечала, а тут вдруг услышала. Дул свежий ветерок, и берег был почти безлюдным. На темной синеве неба виднелись пятна кобальтовых облаков и яркие звезды. Вдалеке Аня увидела суету у домиков и три лодки, готовые выйти в море и рыбачить. Было так красиво, несмотря на грусть.

Обычно они с тетей Леной брали с собой старенькое потертое одеяло, на котором сидели обнявшись, ели ягоды и пряники и запивали все компотом из термоса, и Ленуся обтирала Аню, выбегавшую из воды, досуха жестким полотенцем. Но на этот раз одеяло не взяли: влажно, посидеть не получится. Но с морем Аня все равно попрощалась: погуляла вдоль кромки воды и помечтала. Только бы все получилось и у нее было еще одно такое лето! Ну, пожалуйста!..

Утром больше всех суетилась Ленуся: проверяла, все ли сложили в чемодан, собирала сумку с гостинцами. Все только самое нужное: лисички и рыжики, конфеты и яблоки из своего сада, дорожку для стола и несколько вафельных полотенец для мамы, красивый платок для бабушки.

А в темном кирпичике хлеба, немного подсушенном и выпотрошенном заранее, спряталась бутылка со знаменитым рижским бальзамом с травами. Это дедушке. Аня удивилась: почему внутри хлеба? Так что б не разбился, золотинка ты моя!

А эти яблочки возьми с собой в самолет: они с кислинкой. А вдруг затошнит? И конфетки сосательные не забудь. Что это ты в сумку запихала, Анют? Зачем тебе в самолете книга? Поспи лучше! Ладно, ладно, оставим книгу — не волнуйся только!

«Дядька Никита» смотрел на суетящуюся жену молча, с пониманием. Он допивал утренний чай в полном спокойствии: сделал все, что надо. Он заранее договорился с соседом, чтобы тот отвез девчат в аэропорт. Поедут без него — работа есть работа, отдыхающие должны питаться вовремя.

В аэропорту Ленуся металась по длинной очереди: просила тех, кто внушал доверие, присмотреть за девочкой. Почти все отказывалась, не хотели возиться и брать ответственность на себя. Аня всегда была маленькой и хрупкой и выглядела младше своих лет.

Согласилась только молодая пара. Им все было нипочем. Аню Ленуся поставила в очередь на регистрацию рядом с ними, чтобы места в самолете дали соседние. Молодые не могли оторваться друг от друга и все время целовались — может, медовый месяц, который они решили провести у теплого Каспийского моря? Ане казалось, что они забыли про нее в тот самый миг, как согласились. Но посадили их действительно рядом, через проход, на одном ряду.

Тетя Лена нервничала и суетилась зря: за «умками» присматривали бортпроводники и делали это очень хорошо. К Ане несколько раз подходили по очереди две милые стюардессы. Форма сидела на них как влитая, волосы собраны в низкий аккуратный пучок, высокие каблуки, очень красивые туфли. Аня, как всегда, замечала все, но восхищаться не было ни сил, ни желания.

Стюардессы спрашивали, не хочет ли она воды, предлагали поесть, даже принесли яблоко. А зачем оно ей, если тетя Лена дала с собой целых пять: «угостишь кого-нибудь». И кого здесь угощать?

Перед прощанием Ленуся расцеловала племянницу в обе щеки, незаметно вытирая уголки глаз — нервничала. Сказала, что обязательно ждет следующим летом — «с матерью я договорюсь». Взяла обещание писать хотя бы раз в месяц. Знала, что Люся писать не любит: «От нее не дождешься, она же руководит!»

Анечка в самолете вспомнила еще раз полтора месяца в Юрмале со всеми подробностями, стало ей так одиноко, будто она одна в целом мире, и вдруг она расплакалась. Как назло, это увидела проходящая мимо стюардесса. Пришлось соврать, что тошнит. Девушка сразу засуетилась, повела ее в туалет, заставила выпить минеральную воду и какую-то таблетку. Потом ей разрешили посидеть на стульчике, где обычно сидят стюардессы, и только спустя полчаса проводили на место.

Вернувшись, Аня решила притвориться, что заснула. Не хотела лишних расспросов. Глаза опять были на мокром месте. Сама не заметила, как и правда заснула. Крепко спала, и сон ей приснился хороший и добрый…

Она снова была в Юрмале: то гуляла по улице Йомас, то каталась на лодке по Лиелупе и трогала руками прохладную воду и растущие там кувшинки. Ленуся, как и обещала, повела ее в библиотеку. Но Аню там ждал сюрприз: ей разрешили войти внутрь, в запретную для читателей зону, где от пола до самого потолка стояли на полках сотни, тысячи книг! Аня не шла, а летела, взмахивала руками, будто крыльями, и поднималась к верхним полкам. Благоговейная тишина и чудесный запах книг, разнообразные корешки и яркие живые картинки — все это действовало на девочку завораживающе!

Сколько прошло времени, она и не знала. Голос Ленуси вернул ее в реальность:

— Давай-ка, Анюта, выбирай книги скоренько! Погуляем еще чуток перед ужином, купим подушечек к чаю и домой, дядя Никита уже ждет!

Аня проснулась, когда самолет уже шел на посадку. Кто-то укрыл ее мягким пледом и положил ее книгу, упавшую на пол, в корзинку. Аня поначалу не могла понять, где находится, а потом вспомнила, что скоро увидит маму и они поедут домой. Там ее ждет любимая бабушка. Они с дедушкой обрадуются Ленусиным подаркам и скажут, что не надо было тратить на них столько денег. Вечером дедушка будет поливать деревья и протянет через кухню и коридор резиновый шланг, извивающийся змеей. Прибегут подружки и станут звать ее на прогулку.

А через три дня Аня пойдет в школу и ей будет о чем написать сочинение о прошедшем лете. Сколько всего замечательного с ней произошло! И форма у нее новая и красивая, купленная в главном универмаге Риги: черная юбочка, слегка закрывающая колени с деликатной оборкой, жилетик с тремя перламутровыми пуговичками и изящная белая блузка с кружевным жабо. Покупали вместе с мамой и Ленусей и очень обрадовались таким находкам.

А школу Аня очень любила, там была сосредоточена вся ее интересная жизнь. Аня — староста класса, у нее много друзей, они с ребятами выпускают газету «Кактус». Аня придумывает тексты, иногда стихи, а другие рисуют. Ей даже нравится один мальчик — интересно, он изменился за лето и заметит ли, какая у Ани красивая форма?..

Аня увидит свою любимую учительницу по русскому языку и литературе, запишет в читательский дневник названия всех книг, что она прочла за лето. Обязательно отправит письмо тете Лене и дяде Никите, а фотографию, где они втроем на свадьбе, поставит на книжную полку. Сентябрь в городе детства очень теплый и даже жаркий, и красное платье в белую ромашку с босоножками она еще успеет поносить.

Когда Аня все это вспомнила, ей стало лучше, и плакать уже не хотелось. Красивые стюардессы приветливо улыбались «умке»: девочка попалась хорошая, проблем с ней не было, а последний час вообще так сладко спала, что не заметила, как книга соскользнула с коленей на пол. Такая милая и немного грустная девочка.

Прошло очень много лет с того памятного, самого лучшего лета в Юрмале, но повзрослевшая Аня, Анна Николаевна, помнит все до мельчайших подробностей и сейчас. Иногда она себя спрашивает, что необычного было в том лете, когда ей только исполнилось тринадцать, и не может для себя найти ответа. Что-то витало в юрмальском воздухе, что-то особенное, и теплый дом Ленуси, утопающий в зелени, и прохлада вечеров, и прогулки под соснами, и крошечные кусочки янтаря, которые можно было найти на берегу, остались с ней на всю жизнь.

Все было, очевидно, уже заранее решено, предопределено и записано на небесных скрижалях: и Анино будущее, и ее любовь к книгам, и интерес к языкам. Именно поэтому и запомнились все эти забавные Ленусины слова: «малясик», «тапули», «жахнули», «чуток» и, конечно, любимое «скоренько». А ведь могла просто не обратить на это внимание!

И теперь они лучше всякой машины времени возвращали Анну в прошлое, переносили в детство, дарили тепло и воскресали ушедших. Совсем как с теми секретиками, которые они зарывали с подружками в детстве. Снимешь верхний слой песка, отряхнешь пыль со стеклянной поверхности, заблестят все сокровища под лучами солнца, и ты вдруг увидишь все, что спрятано внутри: и кусочек зеленого стекла, отполированный морской стихией, и белые ракушки с Балтийского моря, и маленький янтарь с темными прожилками, как застывшие во времени воспоминания…

Анина неисполнимая мечта — вернуться хотя бы на день в прошлое взрослой, такой, какая она есть сейчас, и увидеть еще раз всех, кто ей дорог. Она бы сказала, что всех их по-прежнему очень любит, рассказала бы о своей жизни, о детях и семье, о школе, в которую до сих пор ходит с удовольствием, и о самых дорогих ее сердцу учениках.

Хохотушка Ленуся очень бы ею гордилась, узнав, что любимая племяшка получила хорошее образование и занимается любимым делом. Она сказала бы как-то так: «А ведь права была Татьяна: ты стала такой умной и красивой, конечно, золотинка ты моя! И книг, наверное, прочитала много — куда уж мне!»

Ленуся очень обрадовалась бы, узнав, что подаренные ею янтарные бусы Аня до сих пор носит, как воспоминание о самых лучших каникулах на берегу Балтийского моря и о той любви, которую она до сих пор ощущает. Хранит в деревянной шкатулке, которую тоже привезла с Юрмалы.

Когда-нибудь — Анна верила — у нее будет такая возможность, но не сейчас. Сейчас у нее есть еще много других важных дел. Пока придется подождать…