Читать книгу Сердце из хрусталя и стали. Искра в тени - - Страница 7

Откровение с отцом стало для Алисы точкой опоры. Мир все еще трещал по швам, но теперь у нее был тыл. Артур Торн, очнувшись от летаргического сна вины, превратился из растерянного родителя в странного, но одержимого союзника. Он проводил ночи в своем кабинете, окруженный старыми записями и артефактами, которые когда-то принадлежали Лираэль, пытаясь восстановить в памяти каждую деталь об Элирионе. Он стал ее личным историком и криптографом, расшифровывая сложные метафоры в дневнике Лираэль, которые могли указывать на природу Сердечного Источника.

Но одна опора не отменяла необходимости ходить в школу и притворяться обычной ученицей. И именно здесь ждала новая, изощренная пытка – тренировки с Лео.

Они проходили каждый день после уроков на заброшенном теннисном корте. Место было идеальным: уединенным, огражденным высокой сеткой, скрывавшей их от посторонних глаз. Первые сессии были посвящены контролю над аурой. Алиса училась не просто гасить свои эмоции, а симулировать другие. Она должна была по команде излучать волну безразличия, когда внутри все кричало от страха, или притворяться испуганной, когда ее сердце было спокойно. Это было похоже на игру на расстроенном инструменте, где каждое движение отзывалось фальшью и внутренним сопротивлением.

Лео был безжалостным тренером. Он не хвалил, не подбадривал. Он лишь констатировал факты.

– Слишком ярко. Ты светишься, как маяк. Любой Пустотник почует тебя за милю.

– Это не страх, а карикатура на него. Напрягись.

– Снова провал. Твоя настоящая аура прорывается, как вода через трещину в дамбе.

Его белая, непроницаемая аура и ледяной, лишенный эмоций голос действовали ей на нервы сильнее любой критики. Она начала его ненавидеть. Тихой, яростной, копившейся с каждой минутой ненавистью. Он был воплощением всего, что отнял у нее этот новый мир – нормальности, покоя, права на слабость. Он требовал от нее стать машиной, такой же, как он сам.

Однажды, после особенно изматывающей сессии, когда он в десятый раз заставил ее перестраивать свою ауру с «нейтральной» на «радостную» и обратно, у нее сдали нервы.

– Хватит! – крикнула она, сжимая кулаки. Ее аура, которую она так старательно держала в серых тонах, вспыхнула ослепительным багрянцем ярости. – Ты что, не понимаешь? Я не робот! Я не могу включать и выключать чувства по твоей команде!

Лео стоял перед ней, невозмутимый. Его белая аура даже не дрогнула.

– На поле боя тебя не будут спрашивать, готова ты или нет. Твой враг не будет ждать, пока ты настроишь свои чувства. Неспособность контролировать себя – это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

– Это не контроль! Это подавление! Ты хочешь, чтобы я стала такой же бесчувственной статуей, как ты!

Впервые за все время тренировок его веки дрогнули. Не его проекция в школе, а настоящий Лео, чье сознание управляло ею. В его белой ауре, прямо в центре, на мгновение вспыхнула и погасла крошечная, но ядовито-алая искорка. Это была не ее ярость. Это была *его*.

– Ты ничего не знаешь о том, чем я являюсь, – его голос прозвучал тише, но в нем впервые зазвенела сталь, острая и опасная.

– А что мне знать? – язвительно бросила она, не в силах остановиться. Ее гнев нашел брешь в его броне, и она рванула ее на себя. – Что ты идеальный солдат? Что у тебя нет ни сердца, ни страхов? Что тебе плевать на все, кроме твоей драгоценной миссии?

Он сделал шаг к ней. Воздух вокруг сгустился, стало тяжело дышать.

– Моя «драгоценная миссия» – это единственное, что стоит между твоим миром и полным уничтожением. Я видел, как умирают миры, Алиса. Я видел, как гаснет свет в глазах целых цивилизаций. Я видел, как Пустотники пожирают души тех, кого не смог защитить. Так что да, возможно, у меня нет «сердца». Потому что я оставил его там, в руинах, вместе с теми, кого потерял.

Он говорил не крича. Его слова были тихими, отточенными, как лезвие бритвы, и они резали глубже любого крика. Алая искра в его ауре погасла, снова поглощенная ледяной белизной. Но теперь Алиса видела. Видела, что его бесчувственность – это не отсутствие эмоций, а колоссальное усилие воли. Саркофаг, в который он заключил свою собственную боль, чтобы она не мешала ему делать то, что должно быть сделано.

Ее гнев иссяк, сменившись леденящим душу пониманием и стыдом.

– Лео… я…

– Урок окончен, – перебил он онемевшим голосом. – Завтра в это же время. Не опаздывай.

Он развернулся и ушел, оставив ее одну на потрескавшемся асфальте корта. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как ее собственная багряная аура остывает и сжимается, превращаясь в комок тяжелой, унылой серости.

Она ненавидела его. Но теперь эта ненависть стала сложнее. В нее вплелись нити вины, любопытства и какого-то странного, болезненного родства. Он был таким же заложником этой войны, как и она. Просто его тюрьма была выстроена изо льда и долга, а ее – из страха и неведенья.

На следующий день она пришла на корт точно по расписанию. Лео был уже там. Его белая аура сияла, как всегда, безупречно и неприступно.

– Сегодня будем учиться чувствовать на расстоянии, – сказал он, как ни в чем не бывало. – Попробуй определить, какие эмоции исходят от людей на улице, не видя их.

Она кивнула, не глядя ему в глаза. Они работали молча, сосредоточенно. Ненависть никуда не делась. Она просто отступила, заняла отведенное ей место в графике тренировок. Она поняла, что его холодность и ее ярость были двумя сторонами одной медали – отчаянными попытками справиться с невыносимой реальностью.

И в этом странном, молчаливом перемирии, основанном на взаимной ненависти и вынужденном партнерстве, рождалось нечто новое. Не дружба. Не доверие. Но понимание. Понимание того, что они оба – всего лишь солдаты в окопах одной и той же войны. И что выжить они смогут только вместе, даже если терпеть не могут друг друга.

В конце тренировки, когда она уже собиралась уходить, Лео произнес, глядя куда-то мимо нее:

– Твое продвижение… удовлетворительное.

Это была первая за все время слабая, едва уловимая похвала. Никаких эмоций в голосе. Никакого изменения в ауре. Но для Алисы это значило больше, чем любая восторженная речь.

Она просто кивнула и ушла, чувствуя, как тяжелый плащ контроля над аурой стал на микроскопическую долю легче. Ненависть по графику продолжалась, но теперь в ней появилась крошечная, едва заметная трещинка. И сквозь нее пробивался странный, холодный свет уважения.