Читать книгу Небесная тишь и Дятловы горы - - Страница 12

Близился день осеннего равноденствия, а значит, и очередной праздник Моления у жителей Обран Оша. На крутом волжском берегу установили Священный штатол – огромную свечу из пчелиного воска высотой в два человеческих роста.

Воск собирали всем городом. Каждая семья для изготовления штатола принесла слепки разной величины. Кто сколько смог, столько и накопил за полгода, прошедшие после предыдущего праздника.

Только-только в Обран Оше заканчивались мартовские гулянья, а ребятишки уже начинали старательно соскребать воск с домашних свечей и откладывать его к следующему празднику. И если взрослые не обращали внимания на то, какая семья сколько воска принесла к штатолу, для детей это было настоящее состязание. Такова была традиция.

Главным на празднике Моления был Скворец, нынешний правитель Обран Оша. Но никаких особых почестей главе не оказывалось. Ему полагался первый кусок жертвенного мяса и первый ковш с веселящим напитком пуре. В остальном правитель был равным среди равных. Сидел среди земляков, в одном круге со стариками и молодыми, детьми и собаками. Все вместе люди обычно ели кушанья и пили пуре, восхваляя урожай этого года и вознося славу щедрости эрзянских богов.

Но это происходило позже.

А поначалу пронзительный звук пастушьей трубы торамы возвестил о Молении. Смолкли досужие разговоры, притихла детвора.

Со стороны города появилась процессия из нескольких женщин. Впереди шла озава, женщина-мать из уважаемого рода. Озава осторожно держала в руках горящую свечу, зажженную от домашнего очага. Молодые родственницы, идущие рядом с ней, несли ритуальные кушанья: хлеб, мёд, орехи, яблоки.

Народ, стоявший вокруг Священного штатола, расступился, пропуская женщин. Озава с маленькой свечкой в руках повернулась к людям и начала произносить молитву. В молитве этой поочередно названы были все ушедшие предки эрзя, которых помнили ныне живущие – с уважением и благодарностью.

«Будьте все вы сегодня с нами!» – такими словами закончила говорить с предками озава.

Из толпы вышли двое молодых мужчин. Один из них ловко забрался на плечи другого и с почтением взял из рук озавы горящую свечу. Потом поднялся во весь рост, стоя на плечах товарища, и поднес огонь к фитилю Священного штатола, сплетенному из разноцветных льняных нитей.

Заполыхал огонь огромной свечи, и все мужчины в этот момент запели песню:

Когда мужчины закончили песню, они отошли немного назад. Тростниковые дудочки и торама заиграли веселую музыку. Вперед, образовав круг, вышли молодые женщины и девушки, у которых еще не было детей. В праздничных нарядах, взявшись за руки, они повели хоровод вокруг штатола.

Девушки двигались в танце по кругу, вполоборота поворачиваясь одновременно то в одну, то в другую сторону, но не отпуская рук друг друга при этом. То был танец-посвящение – земному плодородию и продолжению рода человеческого. Единая нить жизни, которую плели и раскручивали женщины-«веретёна».

Мужчины притопывали одной ногой и прихлопывали ладонями в моменты поворотов участниц хоровода. И непонятно было: то ли женщины откликались на этот ритм, то ли мужчины подстраивали хлопки и притопы свои под движения женского хоровода…

Во время этого танца молодые парни внимательно приглядывались к девушкам. Считалось, что именно в эти минуты и происходит самое первое сближение жениха с будущей невестой, благословленное богами свыше. А уж только потом родителями, если всё сложится. Как добрый знак трактовалось то, если в миг остановки хоровода близко к парню оказывалась девушка, которая ему и нравилась. Но если и далеко – тоже не конец его чаяниям. Просто парню придется больше постараться, чтобы завоевать ее любовь.

Потом поднесли и накрыли прямо на траве кушанья и напитки, припасенные заранее, но оставленные в стороне на время торжественного моления.

Взрослые пробовали пуре, черпая хмельной напиток ковшами из бочки, дети пили медовый напиток из кувшинов.

Сидели семьями, но вставали и переходили друг к другу, поднимая раз за разом ковши с пуре за богатый урожай этого года и прося у богов предстоящую зиму помягче, подобрее.

Скворец сидел в окружении сыновей, и он был доволен.

Братья вроде бы замирились. Ирзая он, правда, огрел тогда палкой разок между лопаток за то, что тот на младшего брата руку поднял. И, похоже, Ирзай обиду за это на отца не затаил, а принял по справедливости.

Ушмат же все о свадьбе своей думает. Хотя даже на примете невесты у него нет. Мечтам его породниться с правителем Эрзя-Маса не суждено было сбыться. Ушмат понял это, и потому за девушкиным хороводом тоже внимательно наблюдал, присматривался. А когда хоровод остановился, прямо напротив Ушмата оказалась стройная красавица Мизава.

И надежда его тут же умерла. Ведь Мизава только-только в середине этого лета вышла замуж за Кумая, самого удачливого в городе молодого бортника.

Вот и Серкай вырос как-то незаметно. Стал по-взрослому рассудителен, хоть и продолжает на опушке строить свои фигуры из толстых палок. Только теперь для каждой из построек требуется палок еще больше, ибо сами фигуры хитрее задуманы.

И вообще непонятно, как деревяшки эти между собой держатся? Вот ведь умеет как!

Нелюдимый он стал какой-то, говорит мало, а с братьями особенно.

Скворец предложил Серкаю впервые пригубить пуре, возраст наступил подходящий, но тот отказался. И не сказать, что Скворец был этим недоволен, скорее удивлен. Многие молодые парни в Обран Оше с нетерпением ждали наступления праздника, на котором им уже дозволят, наконец, пить пуре вместе со взрослыми. Но только не Серкай, который к хмельному оказался совсем равнодушен. Взрослеть, что ли, не хочет?

«Надо же, все три сына – будто от разных родителей!» – подумалось Скворцу.

Серкай словно понял, о чем тот размышляет и обратился к нему:

– Отец, хочу до морозов один пожить. В той землянке, где ночь провел. Урожай собрали, особая помощь моя не нужна тебе. Не противься воле моей, прошу.

Скворец хотел было строгое что-то ответить, мол, не время сейчас, праздник в разгаре. Но неожиданно сказал совсем другое:

– Хоть и удивил ты меня, но будь по-твоему. Попробуй, может, и на пользу тебе это.

«Похоже, пуре меня расслабил, – тут же подумалось Скворцу. – В другое бы время навряд ли разрешил младшему такую вольность проявить. С другой стороны, если глянуть, Дятел жил в землянке той один долгими годами. Пусть и Серкай попробует месяц-другой, не лишним будет опыт такой для молодого парня».

Вспомнил он про Дятла и немного стал грустен. Оттого, что не ходит уже по этой земле чародей и мудрый советчик.

Не ходит, но летает!

– Спасибо, отец! – обрадовался Серкай. – Вот я прямо сейчас бы и хотел уйти, соберусь только малость? Так-то в землянке всё есть.

– Сейчас? – удивился Скворец. – Посреди веселья?

– Тянет меня это место в лесу, отец.

Серкай опустил голову. Отец ничего не сказал, но рукой сделал жест: иди, коль решил.

Захмелевший Ушмат, сидевший неподалеку рядом с Кумаем и Мизавой, поднял ковш и крикнул в спину уходящему Серкаю:

– Эй, брат, выпей с нами!

Но тот уже не слышал. А может, и слышал, но не оглянулся.

Серкай быстро собрал кое-какие вещи, положил в узел хлеба на первое время, полбяной муки, немного мёда. И, взяв в руку свою палку, с которой по лесу всегда ходил, зашагал из Обран Оша по знакомой тропе.

Но подойдя к опушке, Серкай вдруг свернул с тропы и направился в сторону вдоль кромки леса.

Немного еще прошагав, он вышел на ту самую поляну, где раньше складывал свои замысловатые фигуры из палок, и остановился.

Удивительно это было, но некоторые из фигур еще стояли там!

Несколько палок с самого верха фигур попадали, однако три-четыре основы стояли, соединенные без гвоздей, под всеми ветрами и дождями.

А ведь уже год минул, как он последнюю фигуру здесь выкладывал!

Серкай долго смотрел на свое городище, которое начинал возводить еще в юности.

Наглядевшись, отошел на десяток шагов, прищурил глаз и запустил длинной палкой своей в одну из фигур. Деревяшки разлетелись в разные стороны. Потом подобрал палку, отошел и с силой бросил в следующую фигуру. И вновь лихо рассыпались деревяшки на несколько саженей вокруг.

Когда на полянке не осталось ни одной целой фигуры, Серкай подобрал с травы узел, повесил на свою длинную палку и вернулся на тропу.