Читать книгу Благое дело. Вариант Б - - Страница 7

Хилый передёрнул плечами – замёрз! Зашел в сени и закутался в байковое одеяло, предоставленное заботливой бабаней. Вытянул конечности на сразу провисшей от тяжести его тела раскладушке. Через минуту понял – не заснет! И усмехнулся – продолжим? Приквел, часть вторая…

Лето, когда Лизавета закончила школу, было последним беззаботным периодом их жизни. Всё было определённо в тот момент: Андрей учился в универе на юридическом – заканчивал второй курс. А он – Вован Хилый, прочно занял место в основной команде по пятиборью, и тоже числился студентом института физкультуры. Появлялся там не часто, но с него много и не требовали: тренируйся и будь здоров! Точно (Хилкевич вздохнул!), это было самое беззаботное лето… Если бы Вован тогда об этом знал, постарался бы запомнить каждый день… по минутам! А так в памяти остался только момент, когда он привел Лизу на экзамен в Институт культуры и предшествующий этому бурный разговор тети Инны с племянницей, свидетелем которого он стал. Собственно, он поэтому и поехал с Лизкой на экзамен…

– Что за глупая идея – идти в артистки?! – возмущалась Инна Марковна. – Мы же с тобой договорились, что ты подашь документы на управленческий факультет. Там, по крайней мере, можно стать культурологом или журналистом, на худой конец! Вот знала ведь – нельзя ей верить! – Обратилась она уже к Володе. – Больно глазками хитренько моргала!

– Всё лучше, чем задницу культурологом в пыльном помещении просиживать, или савраской журналюговской по городу бегать, – вяло отбивалась от нападок Лизавета.

Было ясно, что спор этот длится уже не один день и не имеет тенденции к завершению.

– Кривляться и сопли лить на сцене – лучше! Годам к тридцати уже вся мимическими морщинами покроешься – от кривлянья вечного!

– А я буду лишь в комедиях представлять. Говорят, смех жизнь продлевает.

Вован слушал, мотая головой из стороны в сторону: от одной спорщицы к другой. Потом не выдержал:

– Тёть Ин, Андрей просил вам передать: «В двух случаях бессмысленно злиться: когда дело ещё можно поправить и когда дело уже нельзя поправить» (прим. Томас Фуллер).

– Да? И какой из вариантов рассматриваем мы? – грозно поинтересовалась Инна Марковна.

– Второй! Экзамен уже завтра.

– Ах, вот как? И флаг вам в руки! Но без меня!

Тетка бахнула дверью, удаляясь из комнаты племянницы, а Лиза, сделав несчастную рожицу, спросила:

– Ты со мной поедешь? Я боюсь, аж поджилки трясутся.

– Лиз, что я там буду делать? Под окнами прыгать? Меня ж не пропустят.

– Вована Хилого? – засмеялась Лизавета. – Не пустят? Да ты не только в здание войдешь, ты и в аудиторию на экзамен просочишься.

Он посмотрел в смеющиеся глаза… «Я так люблю, когда ты смеёшься, дорогая» – сказало его сердце, а губы произнесли:

– Можешь и не сомневаться.

И он в самом деле прошел незамеченным с группой абитуриентов, устроив небольшую толчею у поста охраны. А потом смешил Лизу всякими глупыми измышлениями, как собирается проникнуть вместе с ней в аудиторию… в общем, не давал девчонке предаться панике. Когда пришла Лизина очередь зайти в вожделенную аудиторию, Вовка поозирался и понял, что парень он фартовый. Седенький профессор бежал по коридору (уже в третий раз за утро, имея целью, как и прежде аудиторию, в которой проходил экзамен), в руках перебирал какие-то бумажки. Был неаккуратен: один лист упал и спланировал прямо под Вовкины ноги. И Хилый не растерялся – прихватив бумажонку, не колеблясь, вошел следом за профессором. И оторопел от того, что там увидел. Экзаменаторша (одна из!) чихвостила Лизу самым натуральным образом.

– Нельзя фрагментарно разделять стихи Есенина на смысловые акценты.

Лиза в ответ побледнела и произнесла, зазвеневшим голосом:

– Кто так решил?

– Есть определенные правила, которые не знать – стыдно. Стихи Есенина, по сути, – песни. Вы своим прочтением нарушаете гармонию его мелодичных строк.

– «Бессмысленно открывать рот для того, чтобы излагать чужие взгляды, а не свои собственные». Это не я сказала – Бродский.

– Ещё и начитанная оказалась… – процедила экзаменаторша сквозь зубы тихо, но для всех различимо.

Бледность покинула щеки Лизы, они заалели, а глаза полыхнули неукротимым огнём. Ураган под именем Елизавета набирал обороты, и Вован не торопился вмешиваться: пусть выговорится – потом легче будет.

– Есенин – не поэт-песенник, он свои стихи из души вынул не для того, чтобы наш слух тешить. Для того, чтобы мы могли думать, сострадать и чувствовать! Пропеть… – Лиза неожиданно, сходу, в полную мощь своего голоса, запела, – «Не жалею, не зову, не плачу, Всё пройдёт, как с белых яблонь дым»… любой сможет! Не каждый поймёт, о чем пел.

Она резко крутнулась и выбежала из зала, мазнув Вовку колючим взглядом. Стало тихо. И в этой тишине Хилый произнес ровно:

– Вы что тут устроили? Не понравилось – поставьте двойку, зачем обижать?

Экзаменаторша пошла красными пятнами и едва не взвизгнула:

– Ты кто такой?

– Прохожий! – неторопливо приблизился к седенькому профессору, протянул лист. – Вы документ обронили.

Старикан бумажку принял, не глядя, а разгоряченной экзаменаторше сказал:

– Молодой человек прав. О своих предпочтениях, Римма Михайловна, не следует оповещать так явно. – Потом обратил свой взор и на Вовку. – А девушка не права, в том, что «каждый спеть сможет». Так, как она, спеть далеко не каждый сможет. Запишите мне её данные, пожалуйста, – попросил экзаменаторшу помоложе.

Мужчина, что сидел сбоку от обличительницы пригнул голову и прошептал:

– Римма, ты охренела? Сейчас кинет в ректорат жалобу… всем мало не покажется.

Вован своим настороженным ухом все просёк и объявил нестеснительно, хлопнув препода по плечу панибратски:

– Хорошая мысль. Пойду, просвещу девушку – пусть извинения из вас выбьет. А может и в суд подаст… у неё друг – адвокат.

И вышел. Лизавета ждала его в коридоре, сидела на подоконнике с безмятежным видом и болтала ногами.

– Ну, чо? Рыдать будем? – спросил спокойно, как о пустяке.

– Когда ты видел, чтобы я плакала?

– Никогда. И, надеюсь, никогда не увижу.

Седенький профессор догнал их уже на выходе из института.

– У вас голос – дар Божий, – сказал, потеснив Вовку своим сухим телом в сторону. – Я приму вас на свой факультет безо всяких экзаменов. Я – профессор Томский, Яков Борисович. Пройдемте в деканат, все уладим. – А когда растерянная Лиза несмело зашагала рядом, повернулся и к Вовану. – Уладим безо всяких недоразумений, верно?

Так Лизавета стала студенткой Института культуры по направлению: музыкально-исполнительская деятельность.

Инна Марковна взглянула на Вовку тогда с признательностью.

– Из артистки – в солистки… и на том спасибо.

Андрюха тоже похвалил, правда, не напрямую.

– Как тебе удаётся всё повернуть на пользу?

А он ответил:

– Да не вертел ничего, само завертелось.

Вот и дальше тоже всё завертелось само собой. Начать с того, что осенью его попёрли из команды. Было за что: режим нарушил, а повиниться тренеру не захотел. Дверью хлопнул и был таков! Дома получил на почве случившегося скандал. Мать истерила, костерила – не давала и слова вставить. Больше напирала на то, что его, лба великовозрастного, никто кормить не намерен.

– Вон, Андрей с пятнадцати лет один живёт. И грузчиком был, и дворником!

– И истопником! – подсказал разозлившийся Вовка.

– Да! – мать не унималась, – А сейчас на юриста учится, человеком будет. А ты куда? Ничего не умеешь, кроме бегать и стрелять.

– Есть места, где и это в чести – в армию пойду!

Об этом и сказал Андрею вечером. На что друг ответил:

– Да ты и так у нас со всех сторон – герой! Теперь Лизавету впечатлишь на все сто…

– Я с этой стороны и не рассматривал даже, – откликнулся удивлённо. – Андрюш, да у меня выбора нет. С команды ушёл, в институте никто держать не будет – резону нет.

– У тебя выбора нет, а у меня – есть. Тоже в армию пойду. Отслужу, потом учиться продолжу.

– Серьёзно?

– Да.

– Вот бы вместе служить!

– И над этим поработать можно. Отчим у меня есть – теперь в ментуре человек не последний. Хвастал, что связями богат. Пусть порадеет!