Читать книгу Вечный побег. Старообрядцы-странники между капитализмом, коммунизмом и апокалипсисом - - Страница 21

На протяжении всего периода с 1850 по 1917 год образ странников в публичном и экспертном дискурсах за вышеупомянутыми исключениями оставался в целом довольно мрачным, если не демонизированным. И все же подобных крайне предвзятых в своей негативности оценок было мало для того, чтобы законодательно допустить преследования странников лишь по факту принадлежности к вероучению, поставив их в одинаковое положение со скопцами. С точки зрения законодателей между странниками и скопцами все же была огромная разница. Если вокруг мнимого изуверства странников всегда возникали дискуссии и споры, насчет изуверского характера вероучения скопцов сомнений у экспертов не возникало. Вероятно, единственное законодательное положение, в тексте которого между ними был поставлен знак равенства, – это правила о производстве дел о совращении в раскол, изданные МВД в 1866 году252. Так, статья 6 этого документа предполагала некоторые послабления наказания для старообрядцев, обратившихся в никонианство в период проведения следствия. Однако в примечаниях к ней было указано, что послабления не распространяются на скопцов и странников.

Впрочем, отсутствие законодательных актов, прямо криминализирующих принадлежность к религиозному движению, не означало, что странники существовали в правовом поле. Еще в постановлении МВД от 23 октября 1859 года со ссылкой на повеление Александра II предписывалось избегать применения к странникам «законоположений о раскольниках», а наказывать их лишь за беспаспортность и бродяжничество253. Эта же позиция была подтверждена и в 1891 году в официальном обращении Синода к министру внутренних дел, в котором подчеркивалась необходимость продолжать преследование странников согласно уголовным положениям о бродяжничестве254. Логика преследования бегунов не за принадлежность к вероучению, а за гражданские преступления оказалась крайне жизнеспособной. Так, с конца 1850‑х до 1917 года обнаруженные в разных регионах Европейской России и Сибири странники формально не судились за свое вероисповедание, зато подвергались арестам и представали перед судом за неимение паспортов255, отказ платить подати256, содержание притонов257, незаконные захоронения258, антиправительственную пропаганду259 и совращение в раскол260. Иными словами, человеку не запрещалось быть странником, но запрещалось делать то, что делает странника странником.

Последняя и самая продолжительная попытка законодательной криминализации странников была предпринята уже в самом начале XX века. В 1899 году обсуждение этого вопроса было инициировано олонецким губернатором, обеспокоенным распространением странников в своем регионе. Губернатор обратился к министру внутренних дел с предложением признать секту особенно вредной и карать ее последователей, как и скопцов, по статье 203, то есть по факту принадлежности подозреваемого к религиозному движению. В результате бюрократических итераций продолжительностью в девять лет Министерство юстиции в 1908 году приняло решение о нецелесообразности применять в отношении бегунов статью о принадлежности к изуверному учению. По логике чиновников министерства, постановления о кощунстве (ст. 74) и наказуемой пропаганде (ст. 90)261 достаточно «охраняют православную веру», а статьи 203 и 84 (совращение в раскол) «могут быть применены и без специального о том предписания закона»262. Странники остались в своем законодательном лимбе.

Невозможно выделить из общей массы подданных Российской империи, осужденных за бродяжничество или беспаспортность, непосредственно странников, а следовательно, и оценить, насколько интенсивным было преследование странников со стороны имперских правоохранительных органов, также достаточно трудно. Очевидно, что существовала определенная тенденция если не к законодательной, то, по крайней мере, к фактической нормализации странников. Как уже говорилось, империя стремительно национализировалась, перестраиваясь по национальному, а не религиозному принципу. Результатом этой трансформации становилась плавная дискурсивная нормализация странников. И все же по состоянию на последние годы существования старого режима хотя сами странники все чаще воображались как часть конструирующегося национального пространства, все, что делало их странниками, едва ли воспринималось законодателями как норма.

Все эти дискуссии о странниках до определенного времени оставались монологичными. Сами бегуны не стремились участвовать в них, по-прежнему говоря с высшими уровнями имперской власти языком эсхатологии и побега. В последнюю четверть XIX века статус старообрядцев постепенно претерпевал изменения в сторону более широкой гражданственной инклюзии. В 1874 году старообрядцам позволили заключать браки при условии регистрации в полицейских метриках263. В 1883 году им было гарантировано право занимать общественные должности и получать паспорта на общих основаниях264. Однако эта довольно умеренная либерализация религиозной политики в отношении старообрядцев265 все же требовала от последних ответных действий. В 1874 году таким ответным действием могла быть готовность регистрировать эти самые браки в полиции, а в 1883‑м – принимать эти самые паспорта. Стоит ли говорить, что для странников и то и другое было гораздо менее приемлемо, чем сохранять свой режим существования в «серой зоне» между почти легализированными старообрядцами и почти полностью криминализированными скопцами?

Эта «серая зона», впрочем, требует некой концептуализации. Джейн Бербанк во влиятельной статье о российском правовом плюрализме описывала легальную систему старого режима как «имперский правовой режим»266. Такой режим предполагал существование сложной зонтичной правовой матрицы, которая обеспечивала доступ к правовой системе широкому кругу граждан и подданных империи. И русский крестьянин, обращающийся в волостной суд, и кавказский или центральноазиатский мусульманин, обращающийся в исламский суд, оказывались интегрированными в единую, но многообразную имперскую правовую систему, а благодаря ей приобщались к институту гражданства как таковому. В случае со странниками пребывание в «серой зоне» означало существование вне этой инклюзивной правовой системы, то есть вне границ гражданства. Более того, отказ от соприкосновения с имперским правовым режимом был для них в значительной степени добровольным и полностью соответствовал их общей антигосударственной ориентации. И ярче всего эта добровольность проявилась, пожалуй, в последние 12 лет перед революциями 1917 года.

В 1905 году увидел свет указ «Об укреплении начал веротерпимости», фактически легализовавший практически все направления Старой веры, допускавший отпадение от православия и переход в другие конфессии, в том числе в старообрядческие сообщества267. Как и предыдущие меры по постепенной либерализации религиозной политики, «Указ» требовал ответного стремления к диалогу. Введенные 17 октября 1906 года «Правила о порядке устройства последователями старообрядческих согласий общин, а также правах и обязанностях сих лиц» предписывали конкретные процедуры регистрации общин в местных органах власти268. Несмотря на то что «Указ» 1905 года предполагал, в том числе и для странников, теоретическую возможность легального существования, необходимость взаимодействовать с государством в очередной раз оказалась для них недопустимой. Более того, по донесениям местных властей, «Указ» воспринимался странниками как «антихристова ловушка», расставленная властями с целью искусить верующих легализацией и заставить отойти от привычного режима побега269. Хотя Алексей Беглов, изучавший историю подпольного православия в межвоенном СССР, подчеркивал нелегальность как неотъемлемую черту подполья270, это, пожалуй, было не совсем так в случае со странниками. Подпольность была во многом их собственным выбором.

В итоге странники существовали в «серой зоне» на границе легального пространства. Причин того, что они оказались в такой подвижной правовой ситуации, было несколько. Во-первых, публичные и экспертные дискурсы о них хоть и не воплощались в конкретные законодательные меры, все же создавали стигматизирующую атмосферу в чиновничьих кабинетах. Вырезки газетных статей о «красной смерти», например, всерьез прикреплялись к документам об обсуждении легального статуса бегунов271. Во-вторых, сама амбивалентность такого положения оставляла широкое пространство для произвольного правоприменения. Странников судили не за то, что они странники, а за то, что они делали то, что делают странники. Впрочем, самым важным фактором, осложняющим их правовое положение, похоже, стало последовательное идеологическое неприятие странниками любого взаимодействия с высшими имперскими чиновниками. Таким образом, существование в «серой зоне», несмотря на все законодательные повороты, в определенной степени оказалось доктринально мотивированным выбором самих странников. Синодальный вологодский миссионер Иван Полянский в своих записках о спорах со старообрядцами резко, но, кажется, точно охарактеризовал эту добровольную полулегальность таким образом:

Я не считаю за гонение, когда беспаспортных бродяг сажают в тюрьму: странники-бегуны сами себе добывают гонение, – они играют в него272.

И на этом этапе может показаться, что существование в состоянии неопределенности могло быть тягостным для странников, а сама «игра в гонение» подразумевает вечную угрозу преследования и невозможность открытого существования. Однако странники едва ли тяготились своей «игрой».