Читать книгу Вечный побег. Старообрядцы-странники между капитализмом, коммунизмом и апокалипсисом - - Страница 23

Итак, в начале XX века странники существовали во вполне комфортных условиях собственного метафорического подполья. Цинично описанная Полянским «игра в гонения», с одной стороны, оправдывала денежные вливания со стороны спонсоров, а с другой – в случае обнаружения странников не сулила им крупных уголовных неприятностей. Кроме того, вольно или невольно странники организовали свое комфортное пространство таким образом, что при попытке выхода за его пределы они столкнулись бы с рядом противодействующих внутренних и внешних факторов.

Важнейшим внутренним фактором, не позволявшим странникам открыться внешнему миру полностью, была собственно эскапистская догматика. Так или иначе странники крепко держались за собственное отречение от мира, хотя и понимали границы этого «мира» зачастую очень размыто. Крещеные (то есть полноценные) странники не связывали себя светской деятельностью и потому, что этого не позволяло их религиозное мировоззрение, и потому, что у них не было в этом практической необходимости. Спонсоры обеспечивали сообщество всем необходимым, и у странников не было потребности заботиться о материальной сфере жизни.

Кроме того, идеологически обусловленный номадизм странников оставался важной составляющей их онтологии и препятствовал какому-либо пространственному укоренению в виде светской деятельности. Догматика не предписывала странникам обязательных перемещений в физико-географическом пространстве. Свои важнейшие перемещения странники совершали в ландшафте эсхатологической географии, скрываясь (по крайней мере, декларативно) в духовном пространстве, недосягаемом для антихриста. Крещение как разрыв с испорченным миром – важнейшее для странников перемещение из статичной имперской социальной системы координат в динамическое пространство эсхатологической неукорененности. Такое перемещение предполагало полный разрыв с прежней модальностью существования и номинально лишало странника (при условии, что он все еще хотел оставаться странником) обратного пути в мир. Таким образом, статус странника был несовместим с какой-либо светской активностью, которая даже если и не привязала бы его к физико-географическому пространству, то сделала бы «вечный побег» потенциально обратимым. Кроме того, в свою очередь, открытое участие в мирской деятельности предполагало позиционирование странников в имперском социальном пространстве, что в условиях пореформенной модернизирующейся империи означало бы включение в определенные формальные иерархические и бюрократические отношения с государством. Такое включение также было для странников недопустимым, даже при условии, что они так или иначе являлись частью более широких городских и деревенских социальных пространств. Для наставников удаленность от светского пространства, по-видимому, была еще более значительной. Архиепископ Владимирский и Суздальский Николай, например, докладывал губернатору в 1910 году, что наставники странников не берут в руки денег290.

Другим важным внутренним фактором, препятствовавшим полноценной и открытой интеграции странников в позднеимперское социальное пространство, были их представления о непрерывности собственной религиозной традиции и ее догматической стабильности и устойчивости. Странники оправдывали любые доктринальные, практические или иерархические трансформации своих сообществ обязательной апелляцией к уже существовавшим христианским догматам и практикам первых веков нашей эры. Для них было важно подчеркнуть неразрывность собственной традиции с религиозной традицией, заложенной воплощенным Богом Исусом Христом. При таких онтологических вводных резко изменить свой режим существования было бы довольно проблематично, поскольку это потребовало бы значительных богословских усилий, учитывая, что с точки зрения богословия однажды испорченный мир все еще оставался поврежденным и непригодным для открытого существования. У странников не было повода полагать, что природа имперской власти изменилась со времен Петра I или стала менее еретической или инфернальной. Следовательно, у странников не было повода менять режим существования, выбранный в XVIII веке, или, по крайней мере, оправдывать его изменения. Разумеется, на практике этот режим уже мало походил на образ жизни, предписанный Евфимием. Однако до определенного времени этот разрыв не вызывал у странников идейно-практического диссонанса. В собственных глазах странники все еще оставались наследниками Евфимия, поморских староверов, соловецких мучеников, средневековых русских святых и гонимых христиан Римской империи.

Одним из внешних факторов, довлевших над странниками, к началу XX века был, собственно, их нечетко сформулированный легальный статус. Эта неопределенность по мере либерализации имперской религиозной политики зачастую оказывалась собственным идеологическим выбором странников. Однако нет причин полагать, что решившиеся пойти на бюрократический контакт с государством странники были бы радушно приняты в имперскую конфессиональную «семью». Даже те бюрократические дебаты, которые заканчивались опровержением изуверства странников, демонстрируют низкий уровень толерантности к сообществу. Так, разбирательство, инициированное олонецким губернатором в 1900‑х годах, не привело к полному отказу от преследования странников, зато еще раз подтвердило допустимость их наказания по уголовным нерелигиозным статьям.

Даже те из чиновников и журналистов, кто так или иначе призывал перестать демонизировать странников, например Бальц и Кромов, не отрицали того, что речь идет о потенциально подрывной религиозной идеологии. Так, несмотря на то что Бальц поставил вопрос о декриминализации странников как сообщества, тем не менее он все же не отрицал, что отдельные странники могут подвергаться преследованию за антигосударственную пропаганду291. Кромов, хотя и не допускал существования в среде странников «красной смерти», высказывался еще жестче: «С государственной точки зрения, с точки зрения порядка, подпольники несомненно преступная секта и как таковая подлежит преследованию»292. Таким образом, возможная внешняя социальная интеграция осложнялась бы тем, что открытые странники уже не смогли бы существовать в «серой зоне» и их статус должен бы был быть четко закреплен законодательно. Однако из вышесказанного вовсе не вытекает, что странники обязательно получили бы легальный статус.

Наконец, препятствием были экспертные и публичные дискурсы о странниках. С момента «открытия» странники все время воспринимались производителями этих дискурсов как плохо совместимые с модернизирующимся имперским пространством. Их практики и догматика (реальные и воображаемые) описывались в почти медицинских терминах, как удручающая девиация293, которой подвержена часть «русского национального тела». «Эх, горе-горе! Темнота бегунская! Когда пройдешь ты, когда развеешься?» – писал о тайных похоронах странников журналист либерального «Волжского вестника» в 1899 году294. Розов описывал практики странников выражениями «печальная язва», «отвратительная душевная болезнь»295. Для Ивановского странники были «заблудшими овцами»296, а для Пругавина жертвами «дикого, мрачного учения»297. Даже те из народников и большевиков, кто идеализировал странников, негласно сходились в том, что по причине архаичности они не в состоянии самостоятельно канализировать свой богословский протест в классовый.

Преодоление гегемонии таких дискурсов потребовало бы от странников готовности вторгнуться в публичную сферу. Для этого понадобились бы значительные усилия со стороны представителей преимущественно крестьянских и городских низов, далеких от сфер, где эти дискурсы производились. Может показаться, что тех, кто отрекся от мира, не должно сильно волновать общественное мнение о себе. Однако, как выяснится в следующих главах, странники были осведомлены об исследованиях и газетных статьях о себе и очень чувствительно реагировали на попытки очернить их публичный образ.

Основная идея этой главы в том, чтобы показать, что у странников не было ни малейших причин покидать комфортную «серую зону» и менять режим своего существования. При попытке выйти за пределы обжитого пространства они неизбежно столкнулись бы с необходимостью собственной идеологической ломки и сопротивлением внешнего мира, который смотрел на них с брезгливым скепсисом. Тем не менее странники существовали в режиме метафорического, а не буквального подполья, а значит, были не только частью собственного религиозного пространства. В начале XX века общество активно трансформировалось и модернизировалось, в нем появлялись новые социальные и экономические ниши и возможности. Странники не были оторваны от этих процессов. Поэтому, несмотря на все опасности, которые сулила попытка шагнуть за пределы привычного уклада, они все же решились на нее и вольно или невольно запустили необратимые процессы изменения собственного режима существования. Так, будучи сектантами, раскольниками, антимонархистами, изуверами, неполноценными русскими и девиантными православными, странники отправились в плавание по волнам и водоворотам модернизирующейся Российской империи.