Читать книгу Последний караул - - Страница 3

…в то утро Анна просто пекла лепешки. Мука облаком вставала в пробитом солнцем воздухе кухни. Руки двигались автоматически. Где-то за стеной, приглушенно, бубнило радио.

«…части Народной Армии продолжают успешно сдерживать яростный натиск врага на Восточном фасе. Наши позиции – несокрушимы, потери противника – колоссальны…»

Голос диктора был плоским, металлическим. Анна не вслушивалась в слова – она слушала сам звук, искала в нём не правду, а направление. Восточный фас. Туда, откуда почти не приходит писем. Туда, откуда ветер иногда приносит не просто пыль, а едкий запах гари и чего-то химического. Она мысленно приставляла к словам «несокрушимы» и «сдерживают» лицо своего Мити. Так было хоть чуть-чуть не так страшно.

За окном, поверх радио-бубна, глухо ухало. Но грохот был не где-то. Он был на востоке. Всегда на востоке. Ровный, методичный, как работа гигантской дробилки, которая медленно, но неотвратимо движется в их сторону. Каждое утро он звучал чуть отчетливее, чем вчера.

Она завернула две лепешки, выключила радио (внезапная тишина прозвучала оглушительно) и пошла через двор. Дверь Каменевых была приоткрыта. Внутри тоже бубнило радио – та же передача, те же слова о «несокрушимой обороне».

Каменев сидел, вытянув протез на восток, будто подставляя его под далёкие разрывы. Он не чистил ничего. Просто слушал, глядя в ту стену, за которой, в сорока пяти километрах, и была та самая «несокрушимая» линия. Его лицо было похоже на маску из жёлтого воска.

– Принесла, – сказала Анна, кладя сверток на стол рядом с радиоприемником «Сокол».

Каменев медленно перевел на неё взгляд, будто возвращаясь из далекой командировки. Кивнул.

– Благодарю. «Держат оборону на Восточном фасе», —произнёс он хрипло, как бы отчитываясь о погоде, которая предвещает ураган.

– Слышала, – отрезала Анна. Её взгляд скользнул к двери в комнату Алексея. – Ваш «гарнизон» дома?

На лице Каменева что-то дрогнуло. Он протянул руку и резко щёлкнул выключателем на радио. Пластиковый рычаг отломился с сухим треском. В комнате наступила тишина, которую тут же заполнил ровный, восточный грохот. Не сводка, а факт.

– На заданиях, – ответил он в эту новую, грохочущую тишину.

Анна сжала губы. На заданиях. Пока по радио говорят о подвиге на востоке, он роется в мусоре на западе. Поворачивается спиной к фронту. Диссонанс был оскорбителен.

– Долг, Валерий Игнатьевич, он на востоке, – выдохнула она, глядя на сломанный выключатель. – А не в тылу. Его не выбирают. Его несут. Лицом к противнику.

Он посмотрел на неё. В его глазах не было огня защитника рубежей. Там была только тяжесть. Тяжесть человека, который уже отстоял свой рубеж, стал калекой, а теперь ему говорят, что рубеж приблизился, и долг нужно нести снова. Бесконечно.

– Несём, – просто сказал он, и его взгляд снова уперся в восточную стену, сквозь которую доносился гул.

Анна вышла, чувствуя странную опустошенность. Радио в её кухне было ещё теплое. Она не включила его снова. Грохот с востока был информативнее любой сводки.

Алексей вернулся, когда вечерние сводки уже заканчивались. Он вошел в дом под звуки траурного, но пафосного марша, который всегда ставили в конце, если день был «тяжёлым».

«…так, с непоколебимой стойкостью и верой в правоту нашего дела, заканчиваем выпуск. Помните: ваша дисциплина и выдержка в тылу – это бетон в стенах нашей обороны! Следующая сводка – в шесть утра.»

Марш смолк. Отец сидел напротив чёрной тарелки репродуктора. Он не выключил радио. Из динамика пошло тихое, тревожное шипение пустоты, поверх которого ложился далёкий, но чёткий грохот. С востока.

– Я дома, – бросил Алексей, скидывая рюкзак. В нем что-то тяжелое глухо стукнуло об пол.

Отец не отрывал взгляда от репродуктора, будто пытался разглядеть в нём линию горизонта.

– Сводки слушал? – спросил он, не глядя.

– Нет, – Алексей начал выкладывать находки на свой стол.

– «На Восточном фасе отражены все атаки, положение – под контролем», – отец произнёс эту фразу монотонно, как шифровку, смысл которой известен только ему.

– Понятно, – Алексей не отрывался от своего пузырька, куда ставил засохший цветок. – Значит, прорыв. Или окружение. И «под контролем» – это контроль над отступлением.

Отец резко обернулся. Он не стал отрицать. Вместо этого он указал пальцем на восток, за стену.

– Слышишь?

Алексей замолчал, прислушался. Грохот. Не хаотичный. Ровные, методичные удары через равные промежутки. Артподготовка. Не оборона. Наступление. Чужая наступательная артподготовка.

– Слышу, – тихо сказал Алексей.

– Это и есть сводка, – хрипло сказал отец и наконец выключил радио. – Самая честная. Они бьют. А мы… – он махнул рукой в сторону пузырька с цветком, – выращиваем гербарии.

Они ели молча. Каждый ложок каши приходилось проглатывать под аккомпанемент ровной, чужой канонады. Алексей ловил себя на том, что его тело само подстраивается под этот ритм: вдох на тишине между залпами, выдох на разрыве. Он не считал. Он поглощал этот звук. Он был уже внутри него.

Перед уходом в свою комнату он заметил: его пузырек с цветком исчез. Он стоял теперь на подоконнике, лицом к восточному окну, между гильзами. Как маленький, безоружный часовой, поставленный на самый опасный рубеж – смотреть в сторону фронта.

Алексей посмотрел на отца. Тот упорно доедал кашу, но его взгляд был тоже прикован к окну, к тому цветку на переднем краю его личного космоса. Радио молчало, но настоящая сводка, низкая и густая, гудела в стёклах.

Алексей ушел. Он сел на койку, слушая, как с востока доносится ровный, неумолимый гул. Это был не просто звук. Это была дистанция. Дистанция, которая уменьшается. Фронт, который дышит в спину. И этот цветок на окне стал вдруг страшным символом: хрупчайшая вещь в доме была выставлена на самое опасное направление. Жестокий жест? Или последняя, отчаянная попытка красоты противостоять тому, что идёт с востока?

Ночью отец не чистил оружие. Он сидел за столом, перед разобранным радиоприёмником. В руках – отвёртка. Он пытался починить сломанный переключатель. Пальцы плохо слушались.

Из динамика, пока он ковырял плату, вырывались не сводки, а обрывки реальных переговоров. Эфир был чист только днём, для официальных сообщений. Ночью же сквозь помехи пробивалась правда:

«…«Берёза», я «Вяз», отходим к рубежу «Река», давление со стороны восхода… чёрт, они везде!»

«…второй батальон отсечён, запрашиваю разрешение на…»

Голос обрывался в визге помех.

Со стороны восхода. Восток. Отец замирал, прислушиваясь. Его собственный восток, та самая нога, оставленная в окопе под Каменногорском, ныла на перемену давления. Это не была боль. Это была память направления.

Он не хотел этих голосов. Он хотел утреннюю сводку. Ложь о «стойкости». Которая давала хоть какую-то форму, хоть какие-то границы этому хаосу, ползущему с востока.

Отвёртка сорвалась, окончательно добив переключатель. Отец отшвырнул её. Он сидел, сгорбившись, в шипящем эфире, где чужие голоса кричали о том, что Восточный фас – это не «фас», а мясорубка, в которую непрерывно закладывают новые батальоны.

Потом он поднял голову. На подоконнике, на фоне чёрного стекла, слабо белел пузырёк. Цветок. Он встал, подошёл. Взял в руки. Стекло было холодным.

Его пальцы сжались. Сейчас. Сейчас он вышвырнет эту слабость, эту насмешку над тем, что происходит там. Очистит пост от всего, что не является сталью и готовностью.

И в этот момент из репродуктора вырвался не голос, а звук. Звук, от которого у него свело живот. Сквозь шум прорвался короткий, яростный визг «катюши» – их, нашей, – и сразу после, на её месте, – нарастающий свист падающей бомбы и оглушительный, приглушённый помехами развал бетона. И тишина. На три секунды – абсолютная, мёртвая тишина в эфире. Потом – панический, детский вопль: «Санитара! Братцы, санитара!!»

Этот вопль пришёл с востока. С того самого направления, куда смотрел его цветок.

Рука отца разжалась. Он не бросил пузырёк. Он, осторожно, будто опасаясь разбудить кого-то, поставил его обратно на подоконник. Повернул так, чтобы хрупкий стебелёк был направлен не на восток, а вверх. К небу, которого не видно.

Потом он выдернул вилку приёмника из розетки. Шипение смолкло. Остался только гул. Вечный, восточный гул.

В тишине, гудевшей от этого гула, он простоял, глядя на цветок. Он только что совершил акт предательства. Предательства своего долга, который требовал жестокости. Предательства фронта, который шёл с востока. Он защитил слабость. И в этом была новая, страшная и тихая форма мужества.