Читать книгу Последний караул - - Страница 9

Вечерняя буря утихла, но не отступила. Она замерла, осев на землю полуметровым слоем жёлто-серого снега, который не был снегом. Это была праховая шуба, одевшая мир. В ней тонули сапоги, в ней безнадёжно вязли колёса единственного в посёлке тачанки. Воздух стал чуть прозрачнее, но дышать от этого не легчало – лёгкие цеплялись за мельчайшие частицы, отзываясь першением и кашлем.

Анна вышла во двор не за водой – вода в колонке стала мутной, с оседающим на дно ведра налётом. Она вышла дышать. Вернее, совершить привычный, вечерний обход границ своего маленького царства: от крыльца до забора, от забора до помойной ямы, обратно. Обход часового. Но сегодня ноги сами понесли её к калитке, к тому месту, откуда открывался наименее застроенный вид на восток.

Она стояла, закутавшись в старый, выцветший платок, и смотрела туда, где небо медленно темнело, переходя из грязно-жёлтого в свинцово-серый. Она не молилась словами. Слова кончились много месяцев назад. Теперь её молитва была направлением взгляда и напряжением воли. Она пыталась пронзить этим взглядом сотню километров, пыль, дым и хаос, чтобы увидеть… что? Сына? Нет. Она боялась увидеть сына. Она хотела увидеть знак. Любой знак, который можно было бы истолковать в пользу его жизни. Особый отсвет на облаках? Необычную тишину (но тишина была страшнее)? Хоть что-то.

Изнутри, сквозь слой воли, прорывался чужой, холодный голос, который с каждым днём звучал всё настойчивее: «Он уже часть этого пейзажа, Анна. Часть этой пыли. Ты молишься праху. Твои письма – это спиритические сеансы с призраком».

Она зажмурилась, пытаясь физически вытолкнуть эту мысль. В этот момент скрипнула дверь дома Каменевых.

Она не обернулась, но краем глаза увидела: Валерий Игнатьевич вышел, неся в одной руке свой табурет, в другой – костыль. Он не посмотрел в её сторону. Он поставил табурет у стены своего дома, в тени, сел, положил костыль рядом. И замер. Его поза не была позой молящегося. Это была поза солдата на привале, который слишком устал, чтобы снять каску. Он сидел, выпрямив спину, но голова его была чуть склонена, будто прислушиваясь не к внешним, а к внутренним звукам. Он смотрел в ту же точку на горизонте, что и она.

Анна наблюдала за ним украдкой. Видела, как пыль оседает на его плечах, на седых щетинистых висках. Видела, как его пальцы время от времени непроизвольно дёргаются, будто отстреливая невидимые капли дождя или вспоминая спусковой крючок. В нём не было сейчас ничего от «героя» или «тряпки». Была первозданная усталость. Усталость не от сегодняшнего дня, а от всех дней, сложенных в одну бесконечную вереницу.

И в этой усталости она вдруг узнала саму себя.

Её безысходность была от незнания. Его – от слишком полного, слишком страшного знания. Они стояли по разные стороны двора, по разные стороны пропасти опыта, но смотрели в одну и ту же бездну. Бездну, которая поглотила их сыновей. Одного – буквально. Другого – символически, превратив в еретика, бегущего от долга.

Она не испытывала к нему сейчас ни жалости, ни ненависти. Испытывала странное, почти мистическое чувство солидарности обречённых. Они были двумя мачтами одного тонущего корабля, который уже давно шёл ко дну, но пассажиры в трюмах всё ещё верили, что это просто качка.

Она не сказала ему ни слова. Он – ей. Они просто существовали в одном пространстве вечерних сумерек, в одном гуле с востока, в одном пыльном воздухе. Их молчание было громче любого разговора. Оно говорило: «Мы оба проиграли. Мы оба сторожа могил, в которых, возможно, пусто. И нам нечего больше сказать друг другу, кроме как признать этот факт молчаливым присутствием».

С востока донёсся протяжный, вой-like звук – то ли реактивного снаряда, то ли сирены на далёком заводе. Они оба, одновременно, чуть вздрогнули. Не от страха. От узнавания. Этот звук был частью их общего пейзажа, общего кошмара.

Анна медленно развернулась и пошла к своему дому. Её шаги в пыли были беззвучны. Она не оглянулась. Но знала, что он всё ещё сидит там. Часовой. Как и она.

Впервые за много лет она почувствовала, что её одиночество – не уникально. Оно типовое. Серийное. И от этого стало не легче, но как-то… честнее.

Вопрос, который задавало это молчаливое стояние в сумерках: «Что связывает людей сильнее – общая вера или общая потеря? И может ли тишина между двумя потерявшими стать языком более честным, чем все слова пропаганды и утешения?»