Читать книгу Последний караул - - Страница 7

Утро не наступило – оно спустилось. Не свет, а густая, желтовато-серая мгла, забивавшая всё пространство от земли до низкого неба. Это была не просто пыль. Это была плоть земли, содранная взрывами с востока и принесённая ветром как доказательство: там не просто воюют. Там стирают мир в порошок. Пыль скрипела на зубах, лезла в нос, застилала глаза мутной плёнкой. Мир стал монохромным, приглушённым, похожим на старую фотографию стихийного бедствия.

Алексей, выходя, поперхнулся этим воздухом. Он замер на пороге, всматриваясь в знакомый двор, ставший чужим и враждебным. И увидел отца.

Тот стоял, точнее, пытался стоять, у стены дома, опираясь на костыль и отчаянно пытаясь второй рукой, в которой была лопата, сколоть намерзшую за ночь корку грязи, смешанной с этой адской пылью. Его движения были ужасны в своей беспомощности. Каждый удар лопаты был не расчётан, тело не слушалось, протез скользил в рыхлой смеси. Он был похож на большую, изувеченную птицу, бьющуюся об стекло. Пыль оседала на его плечах, на седых висках, делая его ещё более призрачным, ненастоящим.

В груди Алексея что-то ёкнуло – не жалость. Что-то более первобытное. Стыд. Стыд за то, что он, целый и сильный, стоит и смотрит, как этот калека выполняет работу, которую он, Алексей, сделал бы за пять минут. Но вместе со стыдом пришла и злость. Зачем он это делает? Для кого этот идиотский ритуал чистоты у порога, когда весь мир превращается в грязь? Чтобы доказать? Доказать что? Что он ещё чего-то стоит?

Он хотел пройти мимо. Просто пройти, отвернувшись. Но ноги, будто сами по себе, повели его через двор.

– Дай, – сказал он, и его голос прозвучал хрипло, продираясь сквозь пыль в горле.

Отец вздрогнул, обернулся. Его глаза, покрасневшие от пыли, смотрели непонимающе. Он молча, почти машинально, протянул лопату. Его пальцы, обмотанные тряпками (старые ожоги не любили холодного металла), разжались.

Алексей взял лопату. Древесина рукояти была шершавой, знакомая. Он развернулся и ударил. Точный, сильный удар. Корка грязи послушно отлетела куском. Второй удар. Третий. Он работал молча, яростно, вкладывая в каждый взмах всю свою молодую силу, всю свою злость – на отца, на пыль, на восток, на этот бессмысленный мир. Каждый удар был отрицанием. Отрицанием немощи отца. Отрицанием самой необходимости этой работы. Это был не труд. Это был перформанс силы.

Отец отступил на шаг, тяжело дыша. Он не смотрел на очищаемый порог. Он смотрел на сына. На его спину, напряжённую в ударе, на решительные, почти жестокие движения. И в его взгляде не было благодарности. Было изучение. Как командир изучает нового бойца. Оценивая силу, выносливость, ярость.

Когда Алексей закончил и воткнул лопату в очищенную землю, отец не сказал «спасибо». Он подошёл ближе к краю крыльца, повернул лицо на восток, в жёлтую муть, и произнёс, как констатируя погоду:

– Песчаная буря. С востока. Перед этим ветром всегда тишина часа на три. Потом начинается. Воздух сухой – лёгким обморожением схватывает. Технике легче. Пехоте – нет. Пыль забивает прицелы, лёгкие. Психологическое оружие. На Восточном фасе это любили.

Это был не бытовой разговор. Это был урок выживания, переданный через поколения и фронты. Отец не благодарил за помощь. Он платил за неё единственной валютой, которая у него осталась – знанием. Знанием о том, как устроена смерть, которая идёт к ним.

Алексей кивнул, не глядя. Слова отца ложились на его ярость как холодный компресс. Он не хотел этого знания. Но оно впитывалось, как пыль в поры.

Их молчаливый союз длился ровно столько, сколько потребовалось Анне, чтобы выйти с вёдрами. Она появилась из мрака, как призрак, лицо закрыто платком, оставлены лишь глаза – прищуренные, оценивающие. Она увидела Алексея с лопатой, отца, стоящего рядом. Увидела очищенный порог. Её шаг замедлился на долю секунды. В её глазах, прежде чем в них вспыхнуло привычное осуждение, промелькнуло что-то неуловимое: понимание, усталость и та самая зависть, которую она в себе давила. Зависть к этой молчаливой, мужской солидарности, пусть и вынужденной, пусть и отравленной. Ей такой союз был недоступен. Её союзник был там, на востоке, и разговаривал с ней только казёнными строчками.

Она молча прошла мимо, к колонке. Ни слова. Но её молчание в этот раз было красноречивее любой брани. Оно констатировало факт: они, Каменевы, против всего остального мира. И в этом «против» они, наконец, вместе.

Союз, скреплённый не любовью, а общей пылью и общим врагом, просуществовал три минуты. Но трещина в стене между ними стала дверным проёмом. Очень узким. Но проёмом.

Вопрос, который висел в пыльном воздухе, обращённый к обоим: «Это начало перемирия или просто новая форма взаимного использования?»