Читать книгу Последний караул - - Страница 4

После ужина Алексей не зажёг свет. Он позволил темноте, густой и непроглядной, заполнить комнату, будто это была не комната, а глубокая штольня, вырытая в теле мира. Единственным источником света была тонкая полоса под дверью – жёлтый, ущербный свет из кухни, где отец, должно быть, ещё сидел над своими немыми ритуалами. Но и тот свет был враждебен; он подчёркивал контуры беспорядка в комнате Алексея, превращая груды книг в баррикады, а железки на столе – в орудия пытки.

В руках, привычно, почти бессознательно, он вертел медальон. Не открывал. Просто водил подушечками пальцев по рельефу звёздочки на крышке, чувствуя, как холодный металл постепенно принимает тепло его кожи. Это был не просто предмет. Это был ключ. Но от какой двери?

Его мысли, обычно острые и конкретные, как обломки арматуры, сегодня растекались, становились тягучими, философскими. Он думал не о вещах, а о пространствах.

Существовало три пространства.

Первое – здесь. Посёлок «Последний Рубеж». Пространство, вывернутое наизнанку. Здесь всё, что должно было быть внутри – тепло, уют, приватность – было вынесено наружу и умерло. А всё внешнее – пыль, грохот, всевидящее око системы в лице Анны или призрака Макарова – въелось в самую сердцевину. Дом не был крепостью. Дом был тончайшей мембраной, через которую сочился ужас мира.

Второе пространство – там, на востоке. За линией фронта. Его отец и радио называли его «территорией противника», «зоной поражения». Но Алексей, читая обрывки дневников, мемуаров, технических инструкций, найденных в руинах, составил свою карту. Там не было противника. Там была Пустота. Не в смысле ничего, а в смысле освобождения от формы. Леса, которым было всё равно, какая власть написана на картах. Реки, которые текли под свинцовым небом так же, как текли под голубым. Дороги, ведущие в никуда. Брошенные города, где ветер гулял по пустым проспектам, а в разбитых витринах магазинов давно истлела последняя одежда. Это пространство манило его не как земля обетованная, а как великое, очищающее Ничто. Туда можно было уйти и перестать быть «сыном героя», «дезертиром духа», «еретиком». Там можно было просто быть, пока хватит сил. А потом – стать частью этого Ничто. Это не было страшно. Это было честно.

И было третье пространство – то, что в медальоне. Мир Улыбающейся Женщины. Мир, где солнце било в объектив не для сводки, а для радости. Где деревья на заднем плане были не маскировкой, а просто деревьями. Где любовь, запечатлённая на фото, была личным, а не достоянием пропаганды («Жди меня, и я вернусь!»). Это пространство было самым опасным. Оно было призраком. Оно доказывало, что когда-то существовала иная оптика взгляда на мир. Не через прицел, не через щель в броне, а просто – глазами человека, который хочет быть счастливым. Верить в это пространство было самой страшной ересью. Оно делало нынешнюю реальность не просто плохой, а абсурдной. Невыносимо абсурдной.

В соседней комнате отец закашлял. Не просто кашлянул – его тело выворачивало сухим, рвущим спазмом, в котором слышался скрежет гравия по ржавому железу. Алексей сжал медальон так, что боль пронзила ладонь. Его презрение к отцу было щитом. Щитом от жалости, от понимания, от ужасной мысли: а что, если он прав? Что если нет никакого Ничто? Что если за востоком – просто другая версия этого же ада? Или того хуже – ничего, буквально ничего, и он, Алексей, умрёт в первом же лесу от голода, став добычей ворон, которых, впрочем, тоже давно нет.

А что, если отец, со своей слепой верой в Систему, которая его искалечила, – не дурак, а просто последний реалист? Человек, который понял, что выбор только между двумя видами рабства: рабством у системы с пайком и крышей над головой, или рабством у пустоты с голодной смертью в конце. И выбрал первое, потому что оно хоть как-то напоминало жизнь.

«Нет, – прошептал Алексей в темноту, обращаясь к женщине в медальоне. – Он не реалист. Он – пленник. А я… я не хочу быть пленником. Даже если тюрьма – весь мир».

Он открыл медальон. В слабом свете из-под двери улыбка женщины казалась не радостной, а знающей. Как будто она видела его, сидящего в этой комнате, и её улыбка была о том, какой же он всё-таки глупый, наивный мальчишка, верящий в сказки про Ничто.

Грохот с востока, словно подтверждая её немой приговор, вдруг перешёл в частую, яростную дробь. Не артподготовка. Перестрелка. Близкая. Очень близкая. Стекла задребезжали в такт.

Алексей закрыл медальон и прижал его ко лбу. Холодный металл жёг кожу.

Вопрос, который он задавал себе каждую ночь, сегодня звучал громче: «Что страшнее – умереть рабом системы или исчезнуть в своей свободе, которую, возможно, выдумал, чтобы не сойти с ума?»