Читать книгу Последний караул - - Страница 5

У Анны был свой вечерний ритуал, строгий, как церковная служба. Сначала – тщательное мытье рук, даже если они не были грязными. Символическое очищение. Потом – выключение радио. Не просто щелчок, а движение руки с некоторой торжественностью, будто она гасит свечу после молитвы. Радио умолкало, и комната погружалась в ту самую, густую тишину, которую нарушал только басовая партия войны – грохот. Теперь можно было приступать к главному.

Она доставала из комода, из-под стопки белья, пачку писем. Конверты (первые – настоящие, потрёпанные, последние – казённые, гладкие) были перевязаны чёрной тесьмой. Она развязывала её медленно, почти церемонно, и раскладывала треугольники и листы на чистой, вытертой до блеска столешнице.

Это не было чтением. Это был ритуал причастия. Она не вчитывалась в слова «кормят хорошо» или «верим в Победу». Она впитывала сам факт их существования. Каждое письмо было камнем в стене, которую она выстраивала между собой и пропастью. Пропастью, на дне которой лежала мысль: Митя мёртв.

Первые письма, с его торопливым, угловатым почерком, она знала наизусть. Каждая клякса, каждое исправление были священны. «Мама, тут холодно, но мы справляемся». Она видела за этими словами не окоп, а какую-то суровую, но героическую мастерскую, где её мальчик закаляет характер. Потом почерк сменился. Стал ровным, безличным. Это была точка разлома. Анна мысленно провела через неё черту: до и после. «После» было сложнее. Там приходилось верить не сыну, а Системе, которая писала за него. Но она научилась. Она вкладывала в эти казённые строки его голос, его интонации. Она заставляла себя видеть, как он диктует эти слова, сидя в чистой землянке, может, даже с горячим чаем.

Но сегодня ритуал дал сбой. Её пальцы, водившие по ровным строчкам последнего письма, дрогнули. Взгляд, вопреки воле, уплыл в окно. В тёмный квадрат окна дома Каменевых. Там, в той комнате, горел свет. Его свет.

Ненависть к Алексею Каменеву была для Анны чем-то вроде духовной гигиены. Ясной, простой, очищающей. Он был воплощением всего, против чего боролся её Митя (как она это представляла). Безверие. Трусость. Эгоизм. Ненавидеть его – значило укреплять свою веру в правоту сына.

Но сегодня, сквозь привычную ненависть, прорвалось что-то иное. Острая, ядовитая зависть. Она тут же отогнала её, как дьявольское наваждение. Но укол остался.

«Он может уйти», —прошептало что-то внутри. Он смотрит на восток не как на алтарь, а как на дверь. И он хочет в эту дверь войти. А твой Митя… твой Митя, если и жив, прикован к этой двери с другой стороны. Он – тот, кто её держит, не давая захлопнуться. Или уже раздавлен ею.

«Нет!» – мысленно вскрикнула она. Рука сама потянулась к иконке Железной Вдовы. Она прижалась лбом к холодному, почерневшему от копоти стеклу, за которым угадывался сплав ликов – материнского и воинского.

– Держи его, – выдохнула она, и это была уже не молитва, а приказ, отчаянный и бессильный. – Держи моего мальчика. Не дай ему… не дай ему стать просто строчкой в похоронке. Пусть лучше письма врут. Пусть они врут вечно.

Она знала, что молится лжи. Что её вера зиждется на подделке. Но вера в правду означала крушение всего. Её мира. Её смысла. Её самой.

С востока донёсся тяжёлый, сокрушающий удар – такой силы, что на полке звякнула посуда. Анна вздрогнула, открыла глаза. В отблеске коптилки её лицо в тёмном стекле иконы казалось старым, измождённым, бесконечно усталым. Лицом самой Железной Вдовы, выплакавшей все слёзы и окаменевшей от горя.

Она собрала письма, снова связала тесьмой. Ритуал был завершён. Стена возведена. На ещё одну ночь.

Её вопрос, который она никогда не произносила вслух, даже мысленно, но который жил в ней пульсирующей болью: «Что лучше для сына – честная смерть или жизнь, выстроенная на лжи, которую я для него создаю здесь, в своей голове?»