Читать книгу Последний караул - - Страница 6

Каменев не спал. Сон давно перестал быть для него отдыхом. Он стал сценой, на которую без спроса выходили призраки и разыгрывали пьесы на тему его прошлого. Лучше было бодрствовать. Бодрствовать и занимать руки.

Но сегодня даже это не помогало. Боль – не острая, а тупая, разлитая по всему телу, как густой мазут, – не унималась. Она исходила из культи, но не ограничивалась ею. Она была в каждом шраме на спине, будто шрапы не вырезали, а вшили под кожу колючую проволоку, которая время от времени сжималась. Она была в лёгких, дышавших хрипом, как меха разорванного аккордеона. Это была боль-память. Боль как физическое воплощение прошлого.

Он сел на кровати, движения его были отработаны до автоматизма, лишённые даже намёка на изящество. Щелчок защёлки, прохладное прикосновение пластика и металла к коже, привычное, болезненное давление. Он встал. Протез отзывался глухим, механическим стуком по половицам. Костыль он не взял. Здесь, в темноте своей комнаты, он мог позволить себе быть калекой в чистом виде – неуклюжим, уродливым, но честным.

Он подошёл к окну. В чёрном стекле отражался не мир снаружи (мир спал, если такое слово тут применимо), а его собственная комната: аскетичная койка, тумбочка с жестяной коробкой, пустая стена. И его лицо. Он редко смотрел на себя. Теперь смотрел. Лицо казалось чужым: глубокие борозды от носа к губам, не от смеха, а от постоянного сжатия челюстей; глаза, запавшие так глубоко, что в их впадинах гуляли тени; короткие, жёсткие волосы, прорезанные сединой, как льды прорезают торосы. Лицо памятника, который забыли в парке, и теперь дожди и ветра медленно стирают с него надписи.

Он открыл коробку. Не ради орденов. Они лежали мёртвым грузом, ценность которых измерялась исключительно весом металла. Он взял жетон. Маленький, холодный кружок. «Левченко. 4417». Больше ничего. Ни звания, ни даты. Просто имя и номер. Как ярлык на мешке с телом.

Жетон был гладким – от времени, от тысяч прикосновений. Каменев закрыл глаза, сжимая его в ладони. Он не видел лицо Льва. Он слышал его голос. Последний. Не крик «Ура!» или «За Родину!». А сдавленный, захлёбывающийся шёпот, который пробился сквозь рёв оглушённой земли и звон в собственных ушах: «Валек… ногу… не чувствую… мамке…» И всё. Потом только его, Каменева, собственный вопль, и руки, липкие не от грязи, а от того, что пытались собрать то, что уже нельзя было собрать.

Он открыл глаза. В отражении в окне он видел себя, держащего этот кружок. Монета для переправы через Стикс. Он заплатил за себя. Но не за Льва.

Его внутренняя война велась не с противником. Она велась между Памятью и Долгом. Память была коварной партизанкой. Она не шла в лобовую атаку. Она устраивала засады в запахах (йодоформ, гарь), в звуках (особый свист снаряда), в тактильных ощущениях (давление протеза). Она шептала: «Всё было зря. Ты – дурак. Твой друг умер ни за что. Ты лежишь здесь без ноги, и всё ни за что. Система скормила тебя мясорубке и выплюнула шестерёнкой, которую теперь некуда вставить».

Долг был тяжёлой, неповоротливой артиллерией. Он бил залпами лозунгов, статей устава, лицом политрука, который ещё в госпитале говорил: «Ты – Герой, Каменев. Твоя жертва – кирпич в стене нашего будущего». Долг строил из его боли монумент. И пока этот монумент стоял, жить как-то можно было. Стоять в почётном карауле у самого себя.

Но с каждым годом, с каждым днём этого доживания, партизаны Памяти становились изощрённее. А артиллерия Долга – всё более тупой и немощной.

Его взгляд упал на дверь, за которой был Алексей. Сын. Который смотрел на мир не через призму Долга и не через кошмары Памяти. Он смотрел на мир как на тюрьму, которую нужно покинуть. Каменев почти физически чувствовал это желание – уйти, раствориться, исчезнуть. Оно било от сына волнами молчаливого презрения.

Кто прав? Он, построивший свою жизнь на вере в Систему, пусть и искалеченную? Или сын, верящий только в то, что можно унести на своих двоих?

Каменев не знал. Он знал одно: он – буфер. Живая, страдающая плоть, зажатая между молотом Системы и наковальней бунта сына. Его миссия – держаться. Пока он стоит здесь, на этом посту, Система видит в нём «героя» и чуть дольше терпит «еретика» под его крышей. А сын видит в нём «тряпку» и получает дополнительный импульс для побега. Он был прокладкой, гасящей вибрации между двумя непримиримыми мирами. И его износ был запрограммирован.

Он положил жетон обратно, закрыл коробку со щелчком, который прозвучал как щелчок предохранителя. Его пост был здесь. Его война – эта. Тихая, невидимая, изнурительная. Но пока он её ведёт, у Алексея есть шанс. Шанс найти своё «ничто». И, может быть, в этом «ничто» будет больше смысла, чем во всех орденах в этой жестяной коробке.

Вопрос Валерия Игнатьевича, который он носил в себе, как осколок, который не решились вынуть: «Я – щит между системой и сыном. Но что будет, когда щит падёт? И что останется от меня, когда необходимость в этом щите исчезнет?»