Читать книгу Сакральное слово - Группа авторов - Страница 12

Проснулся он от того, что по лицу полз муравей. И делал это деловито и нагло, будто по бревну. Юра скривился, щёлкнул пальцами, и муравей свалился куда-то в темноту. Темнота была искусственной и пахла потом, дымом и навозом.

Он лежал на чём-то жёстком. Пощупав рукой, понял, что это просто циновка, брошенная прямо на земляной пол. Тело ломило, и когда он попытался сесть, спина отозвалась ноющей болью.

«Опять», – подумал он с обречённостью, но без паники. Паника была в прошлых жизнях. Сейчас осталась только усталость, въевшаяся в подкорку, глубже, чем память о космическом холоде или гиперборейском куполе. Глубочайшая усталость от самого факта того, что это продолжается.

Он провёл ладонью по лицу, и пальцы утонули в колючей, спутанной бороде, как в старом гнезде. В пальцах остался сухой комок – крошки чечевицы или хлеба, не разобрать. Повёл руку вниз, по груди. Рёбра проступали под кожей, будто рёбра скелета, выставленного на солнце. Пощупал руки и ноги: они тоже были худющие. Запах собственного немытого тела ударил в нос, и он почувствовал кожей полную антисанитарию вокруг.

Память нового тела просочилась, как вода в песок. Имя – Гаргья. Возраст лет сорок, может, больше, счёт лет тут вёлся как-то иначе. Человек, который таскает воду, рубит дрова, подметает двор и слушает. Слушает гуру Кашьяпу, старого, сморщенного, как гриб, мужика, который целыми днями сидит под огромным баньяном и говорит о вещах, от которых у Гаргьи сводило скулы.

Именно эту скуку, это раздражение он почувствовал первым делом. Скуку от примитивности всего вокруг. Глиняные чашки, деревянные миски, одно и тоже блюдо из чечевицы, которое он должен был месить в чугунном котле. Ни чистого огня, ни чистого света. Только дрожащее, коптящее пламя масляной лампадки, которое не освещало, а размазывало тени по стенам, как грязь. Да солнце, которое в этой проклятой долине не светило, а било по голове, как молот по наковальне.

Он отметил про себя, что память проявилась быстрее, чем в прошлых телах. Просто взяла и открылась, как старая калитка. Юра нахмурился: либо душа была слаба, либо тело настолько хилое, что нечему было сопротивляться. В любом случае это хорошее начало.

Он выполз из своей конуры,примостившейся к глиняной стене общего дома. Было утро, но воздух уже душил своей влажностью. Над ашрамом стоял гул молитв и жужжащих повсюду мух.

«Да уж, не пятизвёздочный отель…» – промелькнула мысль, когда он огляделся. Вокруг были низкие хижины и загоны для таких же тощих, как он, коров. Люди в оранжевых и грязно-белых тряпках. Одни сидели неподвижно, уставившись в пространство, а другие, сгорбившись, пололи близлежащие грядки. Третьи таскали кувшины с водой от реки.

Его взгляд упал на огромное дерево в центре. Под ним сидела фигура в оранжевом – Кашьяпа. Рядом уже сидело с полдюжины человек. И ещё один, незнакомый, тощий, как жердь, с кожей цвета старого пергамента, – видно, какой-то странствующий аскет. У них шёл очередной диспут. Они могли днями сидеть и спорить о том, есть ли у воздуха запах, или это нос создаёт запах. О бесконечных перерождениях, как вырваться из колеса сансары и реальна ли боль.

Юра, уже Гаргья, потянулся к большому глиняному кувшину. Он уже вспомнил утреннюю обязанность – принести воду для омовения гуру. Он взвалил пустой кувшин на плечо, и тело, не дожидаясь приказа, понеслось по натоптанной тропинке к реке. Мышцы ног сами знали дорогу, сами обходили камни. Снова возникло жуткое ощущение, что тело живёт своей жизнью, а Юра словно пассажир в этой развалине.

Дорога к реке шла мимо того самого дерева, и голоса спорщиков доносились отчётливо.

«…но если Атман вечен и неизменен, то как он может быть связан с невечным телом?» – скрипел голос аскета.

«Он связан иллюзией, о брахман! Как верёвка в полумраке кажется змеёй!» – отвечал Кашьяпа, его голос был низкий и вальяжный.

Юра замедлил шаг, и его мозг, что когда-то считал миллионы, отреагировал на эту чепуху как на фоновый шум. «Боже, да замолчите вы уже», – пронеслось у него внутри. Благодаря гипермнезии он знал ответы на все их вопросы. Знал их из прочитанных книг и лекций в университете. Знал, что через несколько сотен лет тут пройдёт парень по имени Сиддхартха и скажет всё то же самое, но другими словами, и его назовут Буддой. Знал, что будут адвайта, йога, тантра и миллионы трактатов. И все они будут блуждать вокруг да около, пытаясь языком описать то, что описать невозможно.

Он дошёл до реки и зачерпнул кувшин мутной воды, взвалил его на плечо и пошёл обратно. Кувшин стал невыносимо тяжёлым. Да, тело ему досталось так себе. Вспомнились тренировки в Гиперборее, и он засмеялся, представив себя нынешнего в поединке. Надо будет заняться собой.

Возвращаясь, он снова прошёл мимо спорящих, у которых спор, по-видимому, зашёл в тупик. Аскет, видать, ловко загнал старого Кашьяпу в логическую ловушку. Потому что тот молчал, и его сморщенное лицо было напряжённо, а ученики переглядывались в растерянности. Повисла неловкая тишина.

И Юра, проходя мимо с этим чёртовым кувшином, не выдержал. «Трындят об одном и том же, просто на разных наречиях. Как два слепца, которые дерутся из-за цвета слона». Негромко сорвалось с его губ, почти про себя, но все услышали. Он даже не остановился и сделал ещё пару шагов, когда услышал голос гуру.

«Что… что ты сказал, Гаргья?» – прошепелявил Кашьяпа.

Он медленно обернулся. На него смотрели все с каким-то немым изумлением, а аскет – с нарастающей яростью.

Юра поставил кувшин на землю и подошёл к их небольшому кругу мыслителей.

«Я сказал, что вы спорите о словах. Атман…» – он махнул рукой с таким презрением, будто отмахивался от назойливой мошкары, – «…это не капля в океане, как ты, учитель, толкуешь. И не пустота, как намекает этот почтенный странник. Это и есть весь океан. Просто океану на мгновение привиделось, что он – капля. Иллюзия, как вы любите говорить, – это и есть этот сон. Весь этот мир и все ваши споры – это сон океана о самом себе».

Он сделал паузу, глядя на их изумлённые лица, и внутри закипела его привычная язвительность.

«А что делаете вы? Вы – две сновидящие капли в этом сне, которые спорят о том, каков на вкус океан. Одна говорит, что солёный, а другая, что безвкусный. И тратят на это всю свою короткую и бренную жизнь во сне».

Он закончил и молча стоял, ожидая реакции оппонентов.

Кашьяпа молчал. Его пальцы сжали землю. Он хотел закричать: «Лжец!» – но слова не шли. Где-то глубоко, в том месте, куда не доходил свет его учения, зазвенела тонкая струна. Он не слышал её десятилетиями, а теперь она дрожала. Медленно он поднял руку и прикрыл ей глаза. Плечи его затряслись и из-под ладони вырвался странный, хриплый смех. Аскет же вскочил на ноги, а его лицо исказил священный ужас. Как будто он увидел, как святыню пачкают грязью.

«Это богохульство! Ты смешиваешь чистоту с нечистотой! Ты отрицаешь и путь знания, и путь отречения!»

Юра посмотрел на него, как когда-то смотрел на жадного клиента, который пытается сбить цену.

«Отрицаю? – его голос стал тише, но от этого только опаснее. – Я не отрицаю ваши тропинки, а говорю, что вы потерялись в лесу и спорите, какая из этих тропинок ведёт к солнцу. А я просто поднялся на холм и вижу, что солнце – прямо над головой. Оно освещает все тропинки сразу. Как и сам лес, и даже те места, где тропинок нет».

Он наклонился, снова взвалил кувшин на плечо. Вода внутри плеснулась. «Мне ещё воду нести. Океан ждёт».

И пошёл прочь, оставив за собой гробовую тишину. Он донёс воду. Вылил её в большой медный таз у входа в хижину Кашьяпы. Вода плеснулась, звонко ударив по металлу. Руки сами выполнили работу по наработанной годами привычке. А мозг тем временем анализировал состоявшийся диалог и возможные последствия. «Ну вот, Гаргья, поздравляю. Ты показал товар лицом, теперь ждём предложений от покупателя».

Он сел на корточки у стены своей конуры, взял в руки палку и начал чиркать ей по земле. Чертил непонятные знаки: различные спирали и угловатые схемы, которые запомнил из жизни Гарри. Все эти символы на пыльной земле выглядели сумасшедшим бредом и плевком в лицо данной реальности.

Шум под деревом постепенно возобновился. Сначала шёпот, потом голоса стали громче. Спор не продолжился, так как Юра сорвал его своим вмешательством. Спустя полчаса к нему подошли двое молодых учеников. Смотревших на него с каким-то пугливым любопытством, как на обезьяну, которая начала говорить.

– Гаргья-джи… Учитель зовёт тебя.

Не «велит явиться», а именно «зовёт». В голосе парня слышалось неподдельное изумление. Юра вздохнул, швырнул палку и поднялся. Колени хрустнули. «Сорок лет, блин… или все пятьдесят…» – мелькнуло в голове.

Он подошёл к кругу, и все взгляды впились в него. Кашьяпа сидел неподвижно, его глаза, маленькие и мутные, теперь были широко открыты и смотрели на Юру без привычной сонной уверенности. В них было что-то новое: острый и неподдельный интерес. Аскет же пылал, и весь его тощий скелет дрожал от невысказанной ярости. Он был похож на высушенную траву, готовую вспыхнуть от одной искры.

– Повтори, – хрипло сказал Кашьяпа. Попросил, а не приказал, что было необычно, всплыло из памяти Гаргьи. – Повтори, что ты сказал об океане и капле.

Юра почувствовал, как внутри разгорается азарт перед новой игрой, в которую он ввязался. И сейчас нужно сделать первую ставку…

– Я сказал то, что вижу, и не обязательно в океане – голос его был ровным и уверенным. – Вы ищете Атман, как будто он в священном огне. А он – это сам огонь в вашей груди. Просто вы всю жизнь дрова таскаете, чтобы его разжечь, а он уже горит. Вы просто называете это «началом подготовки к началу».

Он говорил, и слова лились сами, как будто кто-то включил кран. Не Гаргья, не Юра даже. Какая-то часть его, набитая знаниями тысячелетий, вдруг прорвалась наружу.

– Ты отрицаешь закон кармы? – прошипел аскет. Его голос был тонким, как лезвие. – Отрицаешь, что каждое действие имеет последствие?

Юра не смог удержаться и фыркнул.

– Карма? Это не закон богов. Это просто… грязь под ногтями. Делал грязное – значит, руки грязные. Мыл – значит, чистые. Но руки-то одни и те же. А вы строите храмы, чтобы помолиться за чистоту, вместо того чтобы просто вымыть руки.

Он видел, как у аскета дёргается глаз. Это была приземлённая, обывательская ересь, и он сводил возвышенное к абсурду.

– Ты… ты насмехаешься над святым! – выдохнул аскет.

– Над святой путаницей, – поправил Юра. – Вы всё усложняете. Ищите просветления, как будто это титул, который можно получить после сорока лет зубрёжки. А оно, может, вообще не «оно». Может, это просто… тишина. Просто момент, когда эта бесконечная болтовня в голове наконец прекращается. Не потому что ты достиг чего-то, а просто потому что сильно устал.

Он замолчал и сам удивился тому, что сказал. В его словах, сквозь цинизм, пробивалась какая-то странная, исковерканная правда. Правда того, кто действительно устал, но не от физической работы, а от самого процесса быть.

Кашьяпа долго молчал, а потом медленно кивнул.

– Усталость… – произнёс он, пробуя слово. – Да. Это… знакомое чувство. Но разве усталость – это конец пути?

– А кто сказал, что путь должен куда-то вести? – парировал Юра, уже наглея и входя во вкус. Он ловил кайф от этой игры. Наконец-то интеллектуальная задача, а не таскание воды. – Может, весь смысл в том, чтобы идти. А «просветление» – это просто красивая сказка, чтобы идущим не было так тоскливо.

Аскет не выдержал и вскочил на ноги, его трясло.

– Ты предлагаешь сдаться? Прекратить поиск? Это путь животного! Раба своих чувств!

Юра посмотрел на него с искренним недоумением.

– А чем ты сейчас не раб? Ты раб идеи о том, что ты не раб. Ты запер себя в клетке из правил, постов и отречений и гордишься прочностью прутьев. Я, по крайней мере, свой кувшин с водой ношу осознанно. Знаю, что я – раб, таскающий воду. А ты – раб, который притворяется свободным. И тратит кучу сил на это притворство. Кому сложнее?

В воздухе повисло напряжение, ученики перестали дышать. Это был уже какой-то психоанализ, а не философия. Причём грубый и безжалостный.

Кашьяпа снова засмеялся, но смех его оборвался, сменившись свистящей одышкой. На миг в его мутных глазах вспыхнуло что-то первобытное и дикое – неверие или ярость раненого зверя, чьё логово разрушили. Он вглядывался в Юру, как в пропасть. Потом взгляд погас, и осталась только всепоглощающая усталость.

– Всю жизнь я складывал слова, как драгоценные камни, в узор мандалы, – сказал он, глядя куда-то внутрь себя. – А Гаргья взял и пнул мою мандалу ногой. И оказалось, что под камнями тоже просто земля. Та же самая, что везде.

Он перевёл взгляд на Юру. В его глазах была не обида, а странное, почти отеческое сожаление и… уважение?

– Гаргья, признайся. Ты спал все эти годы? Или притворялся?

Юра пожал плечами.

– Спал. И просыпаться не хотелось. А сегодня… что-то изменилось.

Аскет, видя, что Кашьяпа не только не гневается, но и заинтересовался, понял, что проиграл. Но не в диспуте, а в чём-то более важном. Его авторитет и весь его образ жизни были публично и цинично разобраны на части за пять минут. Он посмотрел на Юру и произнёс:

«Ты не разрушаешь иллюзии,Гаргья. Ты просто заменяешь одну ложь на другую. И называешь это правдой». Он собрал свои жалкие пожитки и снова бросил на Юру взгляд, полный холодной ненависти. Этот взгляд говорил: «Это не конец». Развернувшись, он зашагал не как побеждённый, а как посланник, спешащий сообщить о чуме. Спина его была прямой несмотря на унижение. Сначала все молча смотрели ему вслед, а потом взгляды медленно вернулись к Юре. Юра осознавал, что игра только начинается и ставки потихоньку растут.

Кашьяпа поднял руку и жестом подозвал его ближе.

– Садись, – сказал он просто. – Теперь ты будешь сидеть на этом месте рядом со мной.

Юра посмотрел на свободное место рядом со старым гуру. Место ученика, которого тоже слушают. Он медленно опустился на землю. Пыль дымкой потянулась из-под него. Он чувствовал, как на него смотрят десятки глаз. И в них читалось недоумение, непонимание и даже надежда. А в голове у Юры расцвела только одна мысль, ясная и чёткая мысль: «Карьерный рост начался».

Юра сидел рядом с гуру и наблюдал за неподвижным Кашьяпой. Лицо старика напоминало высохшую глину, на которой только что прочертили новые, глубокие трещины. А тот смотрел сквозь Юру, в какую-то точку в пространстве, где только что развалилась в прах концепция из его жизни.

– Весь этот сыр-бор… – старик повторил про себя слова Юры, беззвучно шевеля губами. – Капля…

Он медленно, с трудом повернул голову. Его мутные глаза нашли Юру и сфокусировались.

– Гаргья. Раньше ты был как пустой кувшин. Входил звук и выходил звук. Сегодня же… – он сделал паузу, подбирая слова, – сегодня из кувшина хлынула река. Где ты её хранил?

Юра почувствовал, как по спине побежал холодок перед необходимостью продолжения. Логического, а самое главное – естественного.

– Я не хранил, учитель, – голос его звучал отстранённо. – Она всегда текла. Я просто… перестал ей мешать.

Это была ложь, но красивая. Сотканная из обрывков будущих духовных метафор о «снятии покровов» и «внутреннем источнике». Его память подсказывала, что так говорят пророки. Кашьяпа кивнул, будто это было глубокомысленным ответом, и устало закрыл глаза.

– Уходите все, – произнёс он, не повышая голоса. Но в тишине это прозвучало неестественно громко. – Оставьте нас. Гаргья остаётся.

Ученики зашевелились, зароптали, но поднялись. Они уносили с собой шок, замешанный на непонимании, как человек, который таскал их нечистоты, только что развеял дым десятилетий мудрости. Они теперь по-настоящему его боялись. Когда площадка под деревом опустела, остались только они двое. Старик и тот, в ком таилась память тысячелетий. Между ними лежали разрушенные, но ещё дымящиеся философские руины.

– Что теперь? – спросил Кашьяпа без предисловий. Он спрашивал не о себе, а о пути, карту которого у него отняли.

Юра взглянул на него и увидел не авторитетного гуру, а старика, который потратил жизнь на изучение языка, оказавшегося диалектом. И в этот момент его мозг выдал не философский трактат, а стратегический расчёт. Слабый старик и десятки растерянных последователей дают ему огромный простор, чтобы развернуться в этой эпохе. Опасностей для жизни не наблюдается, значит, нужно действовать.

– Ничего, – сказал Юра. Его голос приобрёл новую окраску. Голос инженера, объясняющего поломку. – Ничего не изменилось. Дерево всё так же даёт тень, а река течёт. Изменилась только иллюзия. Раньше была иллюзия, что ты понимаешь. Теперь же иллюзия, что не понимаешь. Это просто мысли.

Эти слова не несли нового знания, а обезвреживали старое. Разрушали дилемму, и по своей сути были идеальны. Это был философский проводник, перенаправляющий энергию отчаяния в нейтральное русло. Его память подсказала, что так действуют лучшие гуру. Они растворяют вопросы, а не дают ответы.

Кашьяпа долго смотрел на него. Потом медленно, с невероятным усилием, поднял свою худую, трясущуюся руку и потянулся к Юриным стопам, пыльным от ходьбы по земле. Юра внутренне дёрнулся, не нужен ему этот акт признания превосходства.

– Не надо, – резко сказал он вслух, отдергивая ноги. Инстинкт был быстрее понимания. Принять такое – значит взять на себя груз ответственности и ожиданий. Он понимал, к чему это ведёт, так как в памяти были десятки примеров – от распятых пророков до затравленных учителей.

Рука Кашьяпы замерла в воздухе. В его глазах мелькнуло сначала недоумение, а затем усталая и всепонимающая печаль.

– Ты прав, – прошептал старик, опуская руку. – Цепляние за форму почтения – это тоже иллюзия.

Он откинулся назад, упираясь ладонями в землю. Казалось, он таял на глазах, растворяясь в своей собственной тени.

– Я стар, Гаргья. Моя река обмелела. У неё больше нет силы нести даже собственную тяжесть. – Он посмотрел прямо на Юру, и взгляд его стал острым, пронзительным. – Но ты… ты несешь океан. Или тебя несёт океан. Я не знаю, но это и неважно. Они будут идти за тобой. За тем, кто видел берег.

– Я не видел никакого берега, – честно сказал Юра. – Я просто перестал бороться с течением.

– Для них это одно и то же, – горько усмехнулся Кашьяпа. – Слепцу, который всю жизнь бился головой о стену, кажется, что тот, кто перестал биться, – вышел в дверь.

Наступила пауза. Давило солнце, влажность и тяжесть сказанного.

– Что мне делать? – снова спросил Кашьяпа, и в его голосе впервые прозвучала просьба. Не учителя к ученику. А старого, сломленного человека к тому, в ком он увидел силу, пусть и непонятную.

Юра задумался. Ситуацию в любом случае нужно брать под контроль, но точно не публично. Направлять её в нужное русло и быть своеобразным серым кардиналом.

– Ничего, – повторил он, но тон изменился. Стал твёрже и увереннее. – Ты останешься под этим деревом. Будешь сидеть и молчать. Всех приходящих с вопросами отправляй ко мне. К Гаргье!

Он сделал ударение на имени, и Кашьяпа, к его удивлению, покорно опустил голову в облегчении. Ведь ему больше не нужно нести бремя ответов. Гаргье теперь понесёт эту ношу.

Юра поднялся, и колени снова заскрипели. Он отряхнул свои лохмотья и пошёл прочь от дерева, к своей конуре. Понимая, что больше не вернётся в неё. Конура Гаргьи-водоноса умерла сегодня утром.

Он прошёл мимо группы учеников, столпившихся у хижины для трапезы. Они расступились перед ним, и в их глазах читалось ожидание. Они ждали, что он скажет. Куда пойдёт и что сделает. Они были готовы следовать. Один из них, самый молодой, тщедушный паренёк, сделал робкий шаг вперёд. Его глаза горели фанатичным восторгом.

– Гаргья-джи… – его голос сорвался. – Твои слова… они сожгли меня изнутри. Я… я ничего не понимаю теперь.

Юра остановился и посмотрел на него. Он знал, что его зовут Аджита и что он – сирота.

– Хорошо, – сказал Юра, понимая, что это его первый последователь. – Это начало. Держись этого непонимания. Не пытайся его заполнить, а просто наблюдай за ним.

Он произнёс это, не думая. Фраза родилась из смеси буддийского «созерцания сомнения» и техник психотерапии, которые он помнил из московской жизни. Это был инновационный для этого времени алгоритм – управляемая растерянность.

Лицо Аджиты озарилось. Он нашёл то, что искал – разрешение не понимать. Это было сильнее любой истины.

– Я буду с тобой, Гаргья-джи, – выдохнул он, и в его голосе прозвучала клятва.

Юра кивнул и пошёл дальше. За его спиной он чувствовал взгляд Аджиты, прилипший к нему, как пиявка. Первый последователь. За ним будут другие.

Он зашёл в свою конуру, взял свою старую, потрёпанную циновку. Вышел. Посмотрел на ашрам, на хижины, на дерево, под которым сидел сломленный старик. Пахло дымом, навозом и… возможностью.

В его голове уже сформировалась мысль, лишённая всякой философии, сухая и практичная, как отчёт о продажах: «Так. Захват аудитории… если можно так выразиться… завершён. Теперь – масштабирование. Но не как гуру. Как… проводник. Кто-то должен показать, что путь – это не путь, а просто ходьба».

Он перекинул циновку через плечо и направился к краю ашрама, где росло одинокое, корявое дерево, поменьше баньяна, под которым сидел старик. Место для новой, отдельной точки силы. Он создал бренд «Гаргья» и теперь его нужно грамотно раскрутить.