Читать книгу Сакральное слово - Группа авторов - Страница 7

Юра не спал, а просто сидел на краю койки и смотрел в чёрную лужу на полу. В голове засела одна мысль: «Эмерик считает меня загнанной крысой и ждёт, когда я начну метаться по клетке. Дебил. Я не крыса, а таракан. Меня не выкурить, не выморить голодом. Я буду цепляться за жизнь до последнего».

Он встал и потянулся, кости хрустнули. Два дня до того, как королевские головорезы вломятся в эти ворота. До того, как Эмерик получит приказ «решить проблему окончательно».

«Хорошо, сука. Сыграем».

Тишину разорвал скрип засова, и Юра, не спавший полночи, мгновенно открыл глаза. В проём протиснулся служка с утренней похлёбкой. Пока мальчик ставил миску, Юра схватил его за рукав. Движение было быстрым, но под столом, вне поля зрения сержанта в коридоре.

– Слушай, и не дёргайся, – прошипел он, его губы почти не шевелясь. – Ты идёшь на рынок за провизией сегодня?

Мальчик, бледный и напуганный, кивнул.

– Отлично. Запомни. Лавка «Три быка» у Рынка невинных. Спроси Готье Поташа. Скажи ему: «Развалины пекарни». Восточная стена, пятьдесят шагов от Тампля. Завтра, за час до рассвета. Больше ничего. Если спросит, кто, – скажи «Брат Жерар». Понял?

– П‑пекарня… завтра… рассвет… – беззвучно повторил мальчик.

– Раз всё запомнил, то записку вчерашнюю можешь сжечь. Не факт, что это тупое животное читать умеет, – осклабился Юра своей плоской шуткой и продолжил. – И второе. В уборной для слуг, под третьим камнем от стены у дыры, лежит свёрток в тряпье. Принеси его мне к ужину. Спрячешь под одеждой. Теперь уходи.

Юра отпустил его, и служка, не глядя, выскользнул из кельи. Дверь захлопнулась. Первый шаг сделан. Теперь самый тяжёлый этап – ожидание.

Перекусив, Юра откинулся на кровати и продолжил думать. В груди колотилось сердце, но это был не страх, а чистый азарт. Он только что запустил механизм, собранный из страха и алчности этого тупого века.

Он закрыл глаза и стал ждать. Мысли текли одна за другой.

«Вот она, его система. Карточный домик, построенный на страхе и алчности. Ткни в слабое звено и всё рухнет. Пацан – слабое звено. Этот Готье, жадный ублюдок, – слабое звено. Да, всё зыбко. Но больше вариантов нет».

Он присел на корточки и на новом месте у стены, в пыли, начал рисовать. Круги, стрелки. «Келья. Коридор. Уборная. Конюшня. Ворота. Развалины пекарни». Он видел это в голове как макет. Видел слабые точки. Пост стражи меняется в полночь. Сержанты на рассвете самые сонные. Из уборной есть окно для вытяжки воздуха, оно выходит в слепую зону у внутренней стены. Оттуда до ворот – десять метров открытого пространства, это самое опасное место, но есть ещё вариант с конюшней, и он может быть интереснее.

Он стёр схему ладонью и встал. Мышцы ныли от неподвижности, но в голове была ясность и надежда.

«Пацан принесёт свёрток с псалтырем. В принципе, и сам мог забрать, бежать‑то через сортир. Но вдруг сопровождение или времени не будет? Лучше пусть пацан принесёт. Ещё есть мои расшифровки – это самое важное. Остальное по сути приманка. Отдам Готье псалтырь как аванс. Жадная свинья клюнет. Посадка на лошадей. Рывок к реке. Там…»

Он подошёл к луже на полу, плюнул в неё. Отражение расплылось. «Прокол в том, – прошипел он, – что эти уёбки мыслят прямо. Как таран. Значит, и ловушка будет тупой. Такой, что я её не увижу, пока не клюну». Больше думать было не о чем. Оставалось рискнуть и играть на их жадности.

Он вернулся на койку и снова уставился в потолок. В голове, как мантру, повторял единственный возможный сценарий. Каждый шаг. Каждое слово. Каждое движение. Он прогонял его снова и снова, ища слабые места и не находил. Потому что слабым звеном был он сам и его удача…

Снаружи, в коридоре, послышались тихие шаги. Пацан возвращался, и, судя по лёгкому шуршанию, не с пустыми руками.

Служка принёс на обед похлёбку и хлеб. Ставя миску, он прошептал так тихо, что это было похоже на шелест:

–Был у него… Передал… Он спросил: «Один?». Я сказал: «Не знаю»… Он хмыкнул и сказал: «Пусть приходит».

Юра кивнул, почти незаметно. Готье согласился, но насторожился. Вопрос «Один?» значил, что тот ждал подвоха или сам его готовил.

–Свёрток? – беззвучно спросил Юра, делая вид, что отламывает хлеб.

–К ужину сделаю, – последовал ответ, и служка, забрав пустую утреннюю миску, поспешил прочь.

В голове Юры мысли снова пошли в пляс. Готье согласился, но был настороже. Значит, либо он просто осторожен, либо… либо Эмерик уже вышел на него. Он представил себе лицо Готье – тупое и жадное. Такой человек не будет размениваться на сложные схемы предательства. Он захочет всё: и плату от Юры, и возможную награду от Эмерика. Но что он будет делать дальше? Сдаст его или поведётся на прекрасное далёко…

Остаток дня прошёл в тянущемся ожидании. Его выводили под конвоем в нужник, никто с ним не общался. Сержанты смотрели на него безразличным взглядом. Юра в свою очередь играл роль сломленного брата: опущенная голова, дрожащие руки, взгляд в пол. Внутри же всё кипело…

Сумерки сгущались, окрашивая каменные стены в оттенки красного. Когда дверь в очередной раз открылась, Юра почувствовал, как у него внутри всё сжалось. Пацан или кто‑то другой?

Служка вошёл, неся ужин. Его лицо было серьёзным. Он поставил миску, а рядом с ней лязгом упала ложка. Мальчик наклонился, чтобы её поднять, и в этот момент его рука, дрожащая и липкая от пота, сунула Юре под столом твёрдый свёрток в грубой тряпице.

–Кое‑как нашёл, – шепнул он испуганным голосом.

Юра кивнул, сунул свёрток за пазуху. Холод металла и камней проступил сквозь ткань.

– Уходи. Завтра на рассвете всё кончится. Беги сегодня ночью. Про тебя все забудут. Я разыщу тебя позже.

Служка метнул на него последний недоуменный взгляд и исчез. Дверь закрылась.

В темноте кельи Юра развернул свёрток. Золотой оклад был холодным, сапфиры даже в полумраке отливали блеском. Убедившись, что всё на месте, снова обернул его. Самое ценное – записку с адресами в Генуе и Лондоне – спрятал глубоко за пазуху. Плата и перспектива были на руках.

Ночь, благодаря облакам, стояла безлунная. Юра радовался этому, стоя у двери и слушая, как за стеной похрапывает сержант. Пора.

Юра постучал в дверь. Негромко, но настойчиво. Голос за дверью прорычал что‑то неразборное.

– В туалет, – сказал Юра просто, без интонаций.

Тяжкий вздох и скрип лавки в ответ.

– Час же ещё не прошёл с прошлого раза.

– Не вытерплю. Загажу весь угол.

Пауза, и дверь приоткрылась. Сержант окинул его недовольным взглядом.

– Давай, только быстро! И чтобы тихо.

Юра кивнул и проскользнул в проём. Сержант уселся обратно и проводил его взглядом. За ночь это уже второй раз бегает. Братец Жерар, видимо, совсем расклеился.

Коридор тонул почти в абсолютной темноте. Юра шёл медленно, и его шаги гулко отдавались под сводами. Дверь в уборную была низкой, из старого дуба. Он толкнул её и вошёл, не закрывая.

Вонь ударила в лицо. Лунный свет падал из отдушины под самым потолком, высоко. Очень высоко. От пола до неё чуть меньше трёх метров. Хорошо хоть, что решётки нет. Просто чёрный квадрат в толще стены.

Юра свёрток с книгой засунул за пояс спереди. Отошёл к стене, посмотрел на дырки сортира в полу, чтобы не наступить в одну из них. Разбег в три шага и прыжок. Пальцы едва достали до нижнего края камней, а штукатурка осыпалась, падая на лицо. Нужно было подтянуться, и у него всего одна попытка. Мышцы рук горели огнём. Он подтянулся на сантиметров двадцать. Носком нащупал неровность кладки, упёрся и рванул снова. Схватился за внешний край окна и потянулся в проём.

В коридоре послышались шаги и лязг металла.

– Жерар? Ты там скоро! – голос сержанта прозвучал ближе. Он почуял неладное и пошёл проверить.

Юра из последних сил втянул тело в тёмный провал. Сзади, внизу, дверь уборной распахнулась.

– Твою мать…

Свет факела метнулся по стенам, не доставая до отдушины. Юра замер. Снизу донёсся хриплый, яростный вопль:

– Тревога!

Но это уже не имело значения. Юра скользнул вниз головой, пытаясь перегруппироваться, и упал на что‑то мягкое и упругое. Навоз. Он лежал на спине, глотая ртом ночную свежесть, не веря, что его кости ещё целы.

Над ним уже раздавались крики, а на стене зажглись факелы.

Дворик был крошечным, замкнутым со всех сторон. Справа была стена конюшни, а слева – главная стена Тампля. Юра бросил взгляд на последнее препятствие – решётчатые ворота для вывоза мусора. За ними находились ров и пустырь.

Юра отполз от навозной кучи, прижался к стене конюшни. Его руки дрожали от перенапряжения, в висках стучало. План был до этого места, а дальше – импровизация.

Попытка перелезть через ворота – запасной вариант, сначала конюшня. Там, в памяти Жерара, была сливная канава для дождевой воды и нечистот. Она уходила под основание внешней стены через дренажную решётку.

Канава оказалась зловонным ручьём из жижи и тухлой воды. Решётка у стены была толстой, но снизу, где камень подмыло, оставалась щель. Щель размером в свободу.

Он лёг в эту жижу, и холод сразу же пронзил до костей. Он вдохнул полной грудью, задержал дыхание и втянул голову под ржавые прутья. Камень скрёб ему спину. Он оттолкнулся ногами от слизистого дна и просочился.

С другой стороны стены был ров. Неглубокий, заросший. Он скатился по склону, завязнув в тине, и только потом выбрался на противоположный берег. Остановился отдышаться.

Сзади, за стеной, кричали и звонили в колокол. А перед ним лежал ночной Париж. Он отряхнулся и осмотрелся. Город спал, только вдалеке лаяла собака.

Он был на свободе. Мокрый, грязный, пропахший дерьмом и страхом. Свёрток за поясом отсырел. Он вытащил его и развернул. Псалтырь блеснул тусклым золотом в лунном свете. Убедившись в сохранности, решил нести в руке, чтобы просох. Повернулся спиной к башням Тампля и зашагал прочь, не скрываясь. Он двинулся на восток, к развалинам пекарни. Свёрток в руке казался непомерно тяжёлым.

Развалины были ещё темнее, чем окружающая ночь. Внутри пахло горелым деревом и испражнениями случайных гостей. Юра прислонился к уцелевшей стене, стараясь слиться с камнем. Сердце колотилось, а время в темноте текло очень медленно.

И вот из мрака материализовалась фигура, а за ней ещё одна. Готье Поташ и ещё один человек, высокий и тощий, с арбалетом в руках. Лицо Поташа, тупое как у кабана, было напряжено.

–Жерар? – голос прозвучал хриплым шёпотом.

–Тише, блять, – отозвался Юра, выходя из тени. – Кого привёл?

–Мой братан. Лошади там, в переулке. Пошли.

Юра окинул «братана» оценивающим взглядом. Тот смотрел в пустоту, а его пальцы нервно перебирали спуск арбалета. Новичок или просто нервный тип?

–Плату взял? – спросил Готье, его глазки блеснули в темноте.

Юра молча протянул свёрток.Готье жадно развернул его, нащупал оклад псалтыря. На его лице расплылась ухмылка.

–Красиво, – пробормотал Готье, не отрывая глаз от псалтыря. Он вытащил его из тряпки, повертел в руках. – А когда остальное?

–Остальное будет, как уберёмся из города. Давай лошадей, – бросил Юра, нервно оглядываясь. Он ждал засады Эмерика, и нужно было торопиться.

Но Готье не слушал. Он поднёс книгу ближе к глазам, тыча грязным ногтем в строки уставного письма, в выцветшие краски миниатюр. Он водил пальцем по окладу, где между сапфирами чернели эмалевые застёжки с почти стёртыми узорами.

И вдруг присвистнул. Долгим и шипящим звуком, от которого по спине Юры побежали мурашки. Глаза Готье расширились, и в них вспыхнуло благоговение.

– Братан… – Готье обернулся к тощему арбалетчику, и голос его дрогнул. – Глянь‑ка. Это ж… Греческим письмом подписано. И эмаль… видишь узор? Такого не делали лет триста. Сами тамплиеры‑первопроходцы, может, на нём молились…

Юра почувствовал, как земля уходит из‑под ног. Он оценивал псалтырь как товар: вес золота, размер камней и прочее. Он, дитя рынка, мыслил категориями перепродажи.

Готье, дитя этого тупого, суеверного века, увидел в нём святыню. Такую, которую прячут и берегут как родовую тайну, как ключ к милости Божьей.

– Готье, – голос Юры стал низким и резким, как удар камня о камень, – отдай книгу. Это не твой уровень. Это сокровище тебя сожрёт.

Готье даже не рассмеялся. Он облизнул толстые губы, не сводя глаз с книги. Голос его стал тихим, вкрадчивым, будто он боялся спугнуть собственную удачу.

– Хах… Это ж… счастливая вещь. Такая, перед которой все коленки гнут. Её не в лавке показывать, а о ней шёпотом рассказывать. Знаешь, как власть получают? Страхом. А чем человека страшнее всего напугать? Тайной. А эта книга – она и есть тайна. В золоте. Я теперь не Готье. Я – тот, кто про эту тайну знает. А ты… ты теперь дырка от этой тайны. Лишняя.

И он, не меняя выражения лица, резко кашлянул. «Братан» с арбалетом вздрогнул и вскинул оружие…

Юра рванулся влево, в тень груды обломков. Раздался негромкий звук выстрела, и Юра почувствовал, как что‑то сорвало с него кусок плаща, кожи и мяса с плеча. Обожгло так, будто его ударили раскалённой кочергой, а следом по руке побежали тёплые ручейки крови. Не смертельно, но достаточно, чтобы мир на мгновение поплыл.

– Держи его! Не дай уйти! – зарычал Готье, вытаскивая на бегу свой короткий тесак. Он двигался неспешно, уверенно, перекрывая путь к выходу из развалин. «Братан» с перекошенным от азарта лицом бросился вправо, чтобы отрезать Юре путь к улице.

Юра, прижимая окровавленное плечо, метнулся вглубь развалин. Это был лабиринт из обгорелых балок, обрушенных перекрытий и кирпича. Он споткнулся о черепок, упал на колени, вскочил, швырнул в преследователя обломок черепицы. Тот вскрикнул, но не остановился.

Мысли в голове Юры метались. «Вот же тупость! Я всё просчитал, кроме того, что мой покупатель окажется не жадным, а одержимым! Дебил захочет власти…»

Он нырнул в низкий проём, ведущий в то, что когда‑то было печью. За ним был тупик. Готье, тяжело дыша, появился в проёме, заполнив его своей тушей. В руке блестел тесак.

– Кончай, Жерар. Не мучайся. Я сделаю это быстро. По‑деловому.

Юра, пятясь, нащупал за спиной стену. Выхода не было. Он видел лицо Готье. Красное и потное, сияющее странным восторгом. Этот человек уже был не наёмником, а бароном или графом. Которому не нужны свидетели его возвышения.

– Готье, – хрипел Юра, – ты не понимаешь… Тебя найдут. И за эту книгу тебя не просто убьют. С тебя живьём кожу сдерут и заставят её сожрать…

– Молчи, – просто сказал Готье. – Надоел.

И он бросился вперёд с тяжёлым, бычьим рыком. Удар тесака был страшен в своей простоте. Горизонтальный взмах, чтобы рассечь живот.

Юра, собрав последние силы, отпрыгнул вдоль стены. Лезвие чиркнуло по камню, высекая сноп искр, и концом впилось ему в бедро. Не глубоко, но достаточно, чтобы нога подкосилась. Он рухнул на груду мусора, чувствуя, как горячая волна боли расходится от бедра по всему телу.

Готье стоял над ним потный и запыхавшийся. Он вытащил тесак, посмотрел на окровавленное лезвие, потом на Юру.

– Всё. Достаточно.

Он перехватил тесак и нанёс удар. Удар пришёлся чуть ниже шеи, прямо в кадык. Раздался глухой, влажный звук, будто лопнул мокрый мешок. Юра не смог закричать, из горла вырвался только сиплый, булькающий выдох.

Он упал на бок, и первое, что он почувствовал, – тепло, хлынувшее из горла на грудь и подбородок. Дыхание перехватило, а вместо воздуха в горло полезло что‑то горячее и солёное – его собственная кровь. Он попытался вдохнуть и услышал внутри себя ужасающий, хлюпающий свист.

Готье, отойдя на шаг, вытер лезвие о штанину. Он даже не посмотрел, как окончательно затихает тело. Его внимание было приковано к пятну крови на псалтыре. Он тщательно, со слюной, протёр его грязным пальцем, заворожённо следя, как кровь растворяется и стирается, оставляя лишь лёгкий розоватый отлив на старом пергаменте.

Последнее, что успел увидеть Юра, – это лицо Готье, любующегося книгой. И фигуру «братана» позади него, нацеливающего на Готье арбалет… А потом в глазах поплыли тёмные пятна, и тело, уже не его, судорожно дёрнулось несколько раз, оставляя последнее тёплое и липкое пятно на земле.

Тьма нахлынула резко, как падающий театральный занавес. Идиот даже не понял, что выиграл. Он просто взял то, что хотел. А всё, что мешало, убрал, как мусор.