Читать книгу Сакральное слово - Группа авторов - Страница 14

Утро как всегда началось со скрипа колёс прибывающих телег с дороги за холмом. Этот звук в последнее время сменил пение птиц в качестве будильника. Гаргья лежал в нише между корнями баньяна и слушал. Пустая телега обычно звучала жалобно, а гружёная поскрипывала, утюжа колею. Сегодня скрипели несколько телег, а значит, кто-то приехал издалека.

Он открыл глаза, поднялся, потянулся и окинул взглядом окрестности. За три месяца хаос ашрама обрёл чёткие контуры управления. Ашрам Кашьяпы разросся. Под великим баньяном, по-прежнему словно живая икона, восседал "немой" старик. В десяти шагах от него находился камень Гаргьи, обложенный принесёнными учениками булыжниками. Рядом со сценой словесных баталий появились шалаши новых учеников, пришедших из соседних деревень. У реки сам собой образовался базар, на который люди из окрестных деревень привозили еду и увозили обрывки услышанных дискуссий. Ашрам кормил округу духом, округа кормила ашрам рисом и овощами. Под рукой у Гаргьи было около сорока постоянных ртов и неиссякаемый поток паломников. Иерархия выстроилась сама собой: он как источник мудрости, Кашьяпа как сакральный символ и Аджита, ставший кем-то вроде старосты. Но даже отлаженная иерархия не могла предсказать житейские абсурды. Один раз, например, пастух Анже, устроил сцену, отказавшись есть, пока «не поймёт суть голода». Гаргья не стал его уговаривать. К вечеру же глядя на то, как другие уплетают похлёбку, Анже сам пришёл к «пониманию», что голод – это просто голод. С тех пор он ел молча и очень внимательно. Таких мелких абсурдов в жизни лагеря было много, и они скрепляли его крепче любых проповедей.

Гаргья ещё раз потянулся, почувствовав упругое напряжение связок, а не хруст всего тела как раньше. Три месяца хорошего питания и постепенно нарастающих тренировок сделали своё дело. Он вышел на прохладный песок и сделал первое обязательное упражнение. Присел и обхватил предплечьями огромный кувшин с водой. Прижал к груди и медленно поднялся. Мускулы на его худых руках и плечах напряглись. Он отнёс воду к чану для омовений, а, умывшись, снова вернулся к камню. Где его уже ожидал Аджита с каким-то незнакомцем. Мужчина был в дорожной пыли, но усталости на его выветренном лице не наблюдалось.

– Гаргья-джи, это путник с большой дороги, из-за реки Сарсути. Хочет попросить твоего совета.

Гаргья улыбнулся и жестом пригласил сесть рядом. Все его «советы» путникам на самом деле были ничем иным, как инструментом разведки. Путник оказался торговцем медной утварью и охотно рассказывал о ценах и пошлинах в разных княжествах.

– А правитель там, за рекой, – спросил Гаргья между делом, – он более внимает голосу брахманов или голосу собственной казны?

Словоохотливый торговец оживился и продолжил делиться нужной информацией.

– Раджа Вирасинха? Брахманов он чтит, дары храмам преподносит щедрые. Но если брахман толкует о высоком, а счетовод о земной прибыли, раджа сначала выслушает счетовода. Ну а потом, как водится для очищения кармы, сходит в храм.

Гаргья медленно кивал. Всё понятно. Опасный прагматик, но с ним явно можно иметь дело. Такой не сожжёт еретика по первому доносу, а сначала оценит пользу, которую можно получить.

– Карма, – сказал Гаргья задумчиво, – подобна долговой расписке. Мудрый правитель не даёт долгам расти, но и не позволяет кредиторам сесть себе на шею.

Торговец просиял. Вот она, мудрость, которую он жаждал услышать. Всё просто и ясно! После его ухода Гаргья обменялся взглядом с Аджитой. Тот тоже всё запоминал. Юрина тактика работала без сбоев. Никто не врал «святому» о таких приземлённых вещах, как налоги и нравы власть имущих. День разгорался, и у камня собрался круг человек в двадцать. Гаргья вёл сегодня разговор о «зеркалах».

– Вы злитесь на брата, который не поделился рисом. Но спросите себя, что в вас откликается на это? Ваша нужда? Обида? Или старая боль из детства, когда у вас самого что-то отняли? Гнев – это часто боль старой раны, увидевшей своё отражение в поступке другого.

Люди сидели и обдумывали услышанное, сморщив лбы. Для них гнев был как удар молнии, которая всегда бьёт извне, а тут им говорят, что гроза находится внутри. В середине беседы его взгляд зацепился за двух женщин на окраине круга. Это были две вдовы из деревни. Старшая смотрела в землю, а младшая на него. Ей было лет тридцать. Взгляд у неё был оценивающий и практичный. Вечером, когда повторный круг разошёлся, они подошли вместе, с опущенными глазами.

– Гаргья-джи… у нас к тебе вопрос о привязанностях. Как отпустить тепло, которое уже не вернуть?

Он посмотрел на их загрубевшие руки и на простые, чистые одежды. Сознание, вечно занятое расчётами, на миг отступило, и по телу прошёлся животный импульс, вспыхнувший в паху. Три месяца вынужденной аскезы под маской мудрости – он обманывал окружающих, но не тело. И телу сейчас было абсолютно плевать на избирательность его прошлых стандартов. Подойдёт любая. «Пока дают, надо брать. А то совсем в монахи записался. И для дела полезно – пусть видят, что я не икона, а человек. А то, того и гляди, на мою тень начнут молиться.»

Он поднялся и негромко сказал:

–Такие вопросы не обсуждаются на людях. Пойдёмте.

Он повёл их к старой, полуразвалившейся хижине на отшибе. Внутри витал запах пыли и сухой глины, а на полу лежало грубое шерстяное одеяло. Обе женщины остановились у входа.

– Говорите, – произнёс он мягким голосом.

Младшая подняла глаза.

–Все говорят об отречении для укрепления духа. Но если тело просит тепла и ласки. Разве это грех?

– Грех – это насилие, ложь и глупость, – отрезал Гаргья. – А тепло между мужчиной и женщиной – это часть того самого опыта, о котором я говорю.

Он говорил и наблюдал, как они обе расслабились, расцвели, и разговоры стали больше не нужны. Теперь говорили дыхание, объятия и тепло касаний. Язык тела был проще и честнее любого древнего учения…

Проснувшись, Юра их не застал, что позволило избежать утренней неловкости, которая непременно возникла бы. Он вышел из хижины, ощущая приятную усталость в мышцах, и пошёл к реке смывать запахи ночи. Вода была холодной и плясала мелкой дрожью. Он посмотрел на своё отражение, танцующее на поверхности. Худое, бородатое лицо и глаза, вечно привыкшие щуриться от безжалостного солнца. «Цвет лица стал здоровее, Гаргья», – подмигнул он изображению.

И вдруг в бездонной кладовой его памяти всплыло имя… Гаргья. Полумифический мудрец, упоминающийся в нескольких священных источниках. Чьё учение растворилось в общем потоке, а историки спорили, был ли он реальной личностью или литературным призраком. А что если это не случайность? Что если «Гаргья» из тех учебников будущего – это он? Тот, кто стоит здесь сейчас? Его слова уйдут в мир, обрастут мифами, но останется след. Пусть спорный и крошечный, но это будет след в истории. Мысль была чудовищной и ослепительной. Он всегда считал свои перерождения бессмысленной каторгой. А что если Ульфгард, сам того не ведая, указал ему путь? Путь демиурга, а не духовного растворения? Ведь он принёс сюда знание, которого здесь нет… Он вышел на берег и вытерся своей же рубахой. Внутри всё горело азартом. Впервые за все смерти цель обрела грандиозные и нестираемые контуры. Он мог оставить след и творить историю. Возможно, именно эта жизнь станет выходом из колеса сансары через действие. Он посмотрел на просыпающийся ашрам, на дымок от первого костра. На Аджиту, который с улыбкой нёс ему утреннюю похлёбку. Это его люди и его наследие…

«Хорошо, – подумал он, и мысль была тихой, но твёрдой. – Внесу свою лепту в историю, но и про себя любимого не забуду. Если это финальная жизнь, то нужно её прожить с комфортом».

Последующие дни потекли иначе. Теперь, обдумывая фразы для учеников, он ловил себя на мысли: «А как это запишут? Как процитируют?» Это лишало покоя, и он стал жестче. Его учение начало обрастать структурами и различными «практиками».

– Завтра, до полудня, – объявил он кругу, – будете дышать и считать вдохи. Считаете до десяти, если сбились, то начинаете сначала.

Аджита, как и подобает самому фанатичному, взял на себя обязанность надзирателя. К концу практики половина учеников была в ярости от бессмысленной пытки, а другая половина в слезах от открывшейся простоты. Юра наблюдал за своим экспериментом и запоминал реакции.

Второй практикой стала «тихая работа». Он выбирал одного трудящегося и приказывал остальным просто наблюдать. Сначала все смущённо смеялись над необычной практикой, но потом смех затихал, сменяясь гипнотическим вниманием. Работающий же человек под прицелом взглядов толпы начинал двигаться неестественно, будто его труд стал сакральным действием.

– Вы смотрели на работу, – спрашивал потом Гаргья. – А видели ли человека? Его усталость? Его гордыню? Или только результат?

Он ставил перед ними зеркала и по-прежнему не давал ответов. Люди начинали видеть отражение собственного восприятия, а это ломало привычный ум сильнее любой аскезы. Через месяц в ашраме случилась первая драка. Молодой пастух вцепился в глотку плетельщику, который заявил, что «осознанное дыхание – для баб».

– А ну, рот закрой! – пастух тряс его за грудки. – Ты только и умеешь, что языком чесать!

– Да я тебя… – плетельщик задыхался. – Ты сам ни черта не делаешь, только медитируешь!

– Медитирую?! Да ты хоть знаешь, что это слово значит?!

Их растащили, а вечером Гаргья вызвал обоих. К их удивлению, ни наказаний, ни порицаний не последовало.

– Ты, – кивнул он пастуху. – Что почувствовал, когда он сказал «для баб»?

–Гнев! – сухо ответил тот.

–А до гнева? – допытывался Юра.

Пастух сморщился.

–Стыд. Будто меня обокрали.

–Почему? Ты поверил ему? Или испугался, что он прав?

Пастух вдруг сел на землю, будто у него подкосились ноги. Он впервые заглянул за собственную ярость и увидел там страх. Плетельщик смотрел на это, и его самоуверенность таяла на глазах. Юра, глядя на них, осознал новую опасность. Его слова перестали быть игрой, они меняли и ломали людей. А сломленный человек непредсказуем, таких надо отсеивать сразу. Он начал тщательно отбирать людей. Тех, кто слишком буквально понимал его слова, он охлаждал молчанием, и их пыл, не находя пищи, гас. Спустя какое-то время он выделил двух самых разумных. Тот самый пастух Анже и одна из вдов, Мита. Она мало говорила, но её наблюдения были пугающе точны и полны житейской проницательности. Он начал давать им поручения, не совсем духовные, скорее земные.

Анже, например, дал задание:

–Иди в деревню, на базар. Сядь и смотри. Как торгуются, как обманывают, как улыбаются. Вечером расскажешь не что было, а что ты увидел.

Мите же поручил:

–Слушай, о чём женщины говорят у костра. О чём молчат и чего боятся на самом деле. Не пересказывай сплетни, а пойми суть.

Они стали его глазами и ушами там, куда он сам, как гуру, пройти не мог. И платили беспрекословной лояльностью, чувствуя свою избранность.

Поток паломников тем временем рос, и дошло до того, что стали приводить больных. Привели бредившую девочку с лихорадкой. Юра посмотрел на горящие глаза родителей, на трясущееся тельце и почувствовал приступ беспомощной ярости. «Блять, но я же не врач!». Но сдаваться без боя было нельзя.

– Оставьте её здесь, – сказал он с напускной уверенностью так, что родители замерли. – Но вы уйдёте, потому что ваш страх ей вредит. Аджита, отведи их, дай работу. Мита, принеси чистой воды, нарви тряпок из самой чистой ткани. Анже, разведи отдельный костёр и вскипяти воду.

Он не стал устраивать шоу из молитв и ритуалов, а просто создал все условия карантина. Девочку обтирали, поили отваром из трав, которые знала Мита. Юра же сидел рядом, менял компрессы, думая о бактериях, о которых здесь никто не подозревает. Ночь была долгой, но главное, что к утру жар спал, и девочка открыла глаза, в которых не было следов лихорадки. Это была удача и элементарный уход, но для всего ашрама это было чудо. И Юра прекрасно понимал, что нужно пресекать это на корню. Иначе следующий больной может умереть у него на руках, и всё рухнет.

Он собрал всех на рассвете.

–Вы видели, – сказал он сухим и усталым голосом. – Девочка жива, но не потому что я призвал богов. А потому что мы создали условия: тишину, чистоту и покой. Её выходили ваши руки, а не мои слова. Запомните. Сила не в одном человеке, а в правильном коллективном действии.

Это была гениальная подстраховка. Он перенёс источник «чуда» с себя на общину. Но давление продолжало расти. Однажды появились двое незваных гостей, тучный брахман в богатых белых одеждах и тощий писарь с бегающими глазами. Сели в сторонке и молча наблюдали. Юра не стал искушать судьбу и вёл нейтральный разговор о форме и сути.

После окончания круга брахман наконец подошёл.

–Любопытные речи ты ведёшь, отшельник. Слышал, ты отвергаешь необходимость обрядов?

–Я ничего не отвергаю, – парировал Гаргья, глядя ему прямо в глаза. – Я спрашиваю: для кого совершается обряд? Для бога или для того, кто его совершает? Если для бога – разве он в нём нуждается? А если для человека, что именно в этом действии меняет человека? Я не даю ответов, а помогаю найти вопросы.

Брахман хмыкнул. Его взгляд был цепким и умным. Юра прекрасно понимал, что перед ним не фанатик, а человек, разбирающийся в людях.

–Вопросы бывают опасны для простых людей, – продолжил нагнетать брахман.

– Опасны не вопросы, – покачал головой Юра. – Опасна глупость. Глупость – это камень на дороге, – продолжил он. – Один споткнётся, другой перешагнёт, а третий возьмёт его в руку и станет сильнее.

Брахман ушёл, так и не дав понять, друг он или враг. Писарь же во время разговора всё время что-то царапал на своей дощечке. В ту ночь Юра очень плохо спал. Он привлёк внимание системы, а значит, нужно обзаводиться союзниками. Утром он дал Аджите задание купить лучшего риса и хорошей шерсти. Аккуратно всё это упаковать и отнести в дом к этому брахману, как скромный дар от общины Кашьяпы. Дар возымел действие. Через неделю мимо ашрама прошла церемониальная процессия. Брахман, шедший впереди, склонил голову в сторону баньяна, и Юра воспринял это как перемирие. Но расслабляться было нельзя, и он начал вплетать в речи почтительные упоминания о «вечной мудрости Вед». Его радикальные для многих идеи теперь подавались как личное понимание древних истин. И, как ему казалось, это был блестящий реверанс.

Лагерь постепенно менялся, появлялись свои ритуалы… утренний круг молчания, вечерние рассказы о том, что «увидели»… Юра старался комментировать всё реже, но авторитет от этого только рос…

Менялся не только ашрам, но и он сам. Тело его окончательно преобразилось, исчезла дряблость мышц и худоба дистрофика. Он становился жилистым и выносливым, приобретая тело аскета-мастера…

Как-то вечером Мита пришла с отчётом.

–Женщины боятся. Боятся, что всё это… – она обвела рукой лагерь, – развалится. Что ты уйдёшь. Они привыкли думать, а это для них ново и страшно.

Юра смотрел на пламя и думал. Они боятся потерять то, что построили. Значит, они уже вросли в это место.

–Скажи им, что если бы они не боялись, я бы забеспокоился. Страх – это знак, что им есть что терять. А значит, они уже что‑то нашли.

Мита кивнула. Она стала его переводчиком с языка отвлечённых понятий на язык простых чувств.

Как-то утром из леса вышел человек. Одетый в простые, но чистые вещи. Волосы связаны в пучок, глаза выдают умного человека.

Он подошёл прямо к камню и сел напротив, не дожидаясь приглашения.

–Я слышал, здесь говорят об истине и я пришёл послушать.

Юра молча кивнул и оглядел круг, который в этот день был необычайно многолюден. В центре которого застыл пришелец, сидевший недвижимо. А в это время Юра, не обращая на него внимания, вёл свою беседу о свободе, чувствуя, как натягивается невидимая струна.

Когда один из учеников в отчаянии воскликнул: «Но как же найти эту свободу? Я не понимаю!», незнакомец наконец проявил себя и заговорил ровным и спокойным голосом.

– Свобода не там, где её ищут. Она там, где прекращают искать. Всё, что говорит этот человек, – он кивнул на Гаргью, – новые цепи для ума. Новые идеи, за которые можно ухватиться. Истина же вне идей, а в молчании ума.

Повисла тишина, и все смотрели то на него, то на Гаргью. Юра не шелохнулся, а в душе усмехнулся, что наконец появилось подобие достойного противника.

–Молчание ума, – повторил он задумчиво. – Прекрасные слова. Скажи, а ум, который их произносит, в этот момент молчит? Или он рождает новую идею о молчании?

Пришелец чуть дрогнул, но продолжил гнуть свою линию.

–Слова – как палец, указывающий на луну.

–Согласен, – легко согласился Юра. – Но что, если кто-то так увлёкся созерцанием пальца, что забыл про луну? Твои слова о молчании – такой же палец. Ты указываешь им на мои слова. А где твоя луна?

Началась дуэль. Они давили друг друга парадоксами и отточенными формулировками. Пришелец был хорош, имел заготовки на все случаи жизни. Но он был рабом одной идеи: «всё, что не абсолютное отрешение – иллюзия». Юра же играл, а не защищал конкретную систему. Он показывал, что любая система, даже система отрицания систем, – это ловушка.

– Ты проповедуешь отказ от всего. Но посмотри на себя… Ты можешь прямо сейчас отказаться от этого спора? Или ты в нём увяз, потому что уверен в своей правоте? Не кажется ли тебе, что твоё «отречение» стало твоей главной зависимостью?

Ответом стала злобная гримасса, скривившая лицо пришельца. Он встал и, не произнеся ни звука, ушёл в лес, признавая тем самым своё публичное поражение. Однако его прямая спина говорила не о смирении, а о глубокой обиде, которая будет отмщена.

Вечером Гаргья собрал Аджиту, Анже и Миту.

–Запомните этого человека. Он вернётся не один и будет говорить, что мы – лжеучители. Нужно быть готовыми.

Прошло ещё несколько недель, и появились первые признаки сезона дождей. Юра почти перестал думать о учебниках будущего. Им овладевала другая страсть – одержимость собственника. Нынешний ашрам был его творением и его волей, воплощённой в сорока судьбах. И это перевешивало для него все мысли о посмертной славе.

И вот однажды к его камню подошёл старый Кашьяпа. Старик редко вставал со своего места, превратившись в часть пейзажа. Но сейчас он встал и медленно, скрипя суставами, подошёл к Гаргье. Выглядел старик высохшим, но в его глазах появился пронзительный блеск ясности. Он долго смотрел на Гаргью. Потом сел на землю, спиной к спине с ним, в странном, молчаливом единстве.

– Я наблюдал, – Проговорил он тихим голосом. А потом замолчал, будто он забыл, о чём говорил. – Все эти месяцы… Ты не учишь их добру или злу. – Он кашлянул, затем снова продолжил. – Ты учишь их… видеть. А это… страшнее. Ты разбиваешь им зеркала. В которых они… любовались собой. Оставляешь наедине с тем… что за ними.

…

–Они пойдут за тобой. До конца. – Старик с трудом сглотнул. – Потому что назад… пути нет. Ты сделал из них других. Теперь они… твои. Понимаешь?

–Понимаю. – согласился Юра.

–Тогда запомни… – Кашьяпа с хрустом повернул голову. Его дыхание обожгло щёку Юры. – Кто ломает идолов… обязан дать что-то взамен. Не веру… нет. Ты дал им сомнение – это хороший инструмент. – Он снова замолчал и засопел. – Но инструментом… можно пораниться. Поранятся и придут к тебе за исцелением. А ты… что дашь? Ещё сомнений?

Он не ждал ответа, поэтому просто поднялся и поплёлся обратно к своему баньяну. Он сделал своё дело, передав последнее и, возможно, самое важное предупреждение.

Юра остался сидеть, а дождь усилился, зашуршав по листьям. Капли начали пробиваться сквозь листву, падая ему на голову и плечи. Кашьяпа был прав. Он зашёл слишком далеко. Он создал общину искателей, зависимую от его личности и от его идей сомнения. Что будет, если он исчезнет? Всё рассыплется или породит чудовищные искажения. Он стал для них отцом, матерью и богом и нёс теперь полную ответственность за всех. Дождь лил уже сплошным потоком, смывая пыль с камней, а внутри него бушевало всеобъемлющее понимание. Он заигрался…

Юра встал. Вода стекала с его волос, а одежда прилипла к телу. Он вышел на открытое пространство перед лагерем, под проливной дождь, который бил его по плечам, как крупный град. В горле стоял крик требовавший выхода, но его не последовало. Вместо этого его кулаки сжались, и он с силой ударил себя ладонью в грудь… один раз, другой… Глухой стук руки о мокрую плоть растворился в рёве ливня. Физическая боль была понятна и приглушила шум в голове. Он вытер лицо, ощущая под пальцами не дождь и не слёзы, а просто воду. Завтра всё продолжится. Но теперь он знал цену этого «всё». Он был не пророк и не гуру. Он был путником, который, обернувшись, увидел, что за ним идут. И теперь не может свернуть…