Читать книгу Сакральное слово - Группа авторов - Страница 13

На следующее утро Юру разбудило ощущение чего-то теплого и мохнатого, нагло ползущего по его голени. Не открывая глаз, он резко дернул ногой. В тишине отчетливо прозвучал глухой шлепок о землю. Он приоткрыл один глаз. В сером свете, едва пробивавшемся сквозь листву, на его циновке восседал упитанный рыжий таракан. Он сидел неподвижно, и его усики, казалось, изучали воздух.

«Вот и сосед явился с визитом», – беззвучно выругался про себя Юра. Он так и не вернулся вчера в свою старую конуру, оставшись ночевать у корней баньяна. Пусть все видят: днем под деревом – старый Кашьяпа, молчаливый символ прошлого, а ночью – он, Гаргья, бодрствующий в тишине. Пусть думают, что это какая-то высокая преемственность и связь времен. Истина же будет заключаться в том, кто эту связь придумал тот и направляет.

Он медленно сел, и позвоночник снова отозвался противным хрустом, будто ломали сухие прутья. Вокруг уже слышалась привычная жизнь ашрама: голоса, скрип ведер, мычание коров. Ничем не отличающийся от вчерашнего день начинался для всех. Но не для него. Он уселся спиной к стволу, уставившись в листву, и методично перебирал в уме обстоятельства. По старой привычке проводил инвентаризацию. Активов, если присмотреться, набиралось три, и все они находились у него в голове.

Во-первых, знания. Целая библиотека, скомканная и сваленная в кладовую памяти всеми его воплощениями. Философские трактаты, которые он когда-то изучал в университете. Обрывки учебников по психологии – вся эта дребедень про Фрейда, Юнга, проекции и архетипы. Даже попса, песни и фильмы, где мелькали умные словечки. Здесь, в этой долине, любая громкая цитата могла сойти за откровение. Он был ходячим рудником, запасов руды которого хватит ни на одну жизнь. Нужно было лишь научиться ее добывать и обрабатывать под местные реалии.

Во-вторых, статус. Вчерашний переворот сделал свое дело. Сегодня он уже не Гаргья-водонос. Он – Гаргья, перед которым все умолкают и ждут новых озарений. Статус, конечно, зыбкий, но он давал право не горбатиться, а просто сидеть и думать. Времени, которого у него хронически не хватало в прошлых жизнях, теперь было вдоволь, и его следовало грамотно использовать.

В-третьих, гипермнезия. Сейчас она работала на него, как никогда. Он помнил каждое лицо из вчерашнего круга. Помнил, у кого взгляд горел фанатизмом, а у кого выражал скепсис. Помнил, кто что сказал и в какой момент. А это с его опытом позволяло просчитывать ходы далеко вперед. Они полагали, что ведут диалог с мудрецом, но на самом деле это был сеанс управляемой терапии, где он контролировал абсолютно всё.

Пассивы, однако, были куда весомее и напоминали о себе каждым поскрипыванием суставов.

Первый и самый очевидный – это тело. Оно было очень слабым. Худая шея и немощная спина, изможденные остеохондрозом. Ноющие колени и дряблые мышцы, дополнявшие печальную картину его физического состояния. Один порез или глоток плохой воды могли разрушить его интеллектуальный проект, даже не дав начаться. Поэтому для банального выживания требовалось: нормально питаться, следить за гигиеной и начать тренировки.

Второй пассив – невежество. Он не знал ровным счетом ничего о мире за холмами. Кто там правит? Старый фанатик, который сжигает инакомыслящих, или толковый правитель, с которым в перспективе можно будет иметь дело? От этого зависело очень многое. Можно ляпнуть что-то не то, и за ним придут, как за каким-то еретиком. Нужно было осторожно, через расспросы о «делах в мире», выяснить политическую обстановку.

Третий пассив – конкуренты. Вчерашний аскет уже наверняка нес свою правду в соседние деревни. А еще есть брахманы, различные жрецы и всевозможные сборщики подаяний. Если к нему потянутся люди с едой и дарами, брахманы это заметят. Значит, его вчерашние мысли, что нельзя создавать новое учение и становиться пророком, – единственно верные. Пророков либо распинают, либо от них ждут чудес, а он чудес делать не умел. Его роль должна быть простой. Человек, который не отрицает старых богов, а просто смотрит на них под другим углом. Который задает вопросы, а не дает ответов. Который полезен, но не опасен и является для абсолютно всех – занятной игрушкой.

Он потянулся и поднялся. В висках застучало, и мир на мгновение поплыл. «Черт, – подумал он с плохо скрытой досадой, – с питанием надо что-то решать, а то окочурюсь от голода».

И в этот момент Юра боковым зрением заметил, что к нему кто-то подходит. Это был его первый последователь – Аджита. Он молча подошел и поставил перед ним чашу с похлебкой и кружку с водой. Также молча поклонился и пошел по своим делам. «А жизнь-то налаживается», – подумал Юра и набросился на скудное угощение.

Спустя пять минут Юра вышел из-под защиты дерева на солнце, и оно ударило в глаза, заставив сощуриться. Недалеко от дерева уже сидели несколько учеников. Увидев его, они замерли в почтительном ожидании. Он прошел мимо, не глядя, сделав вид, что углублен в незримые дали. Внутри же констатировал, что дело пошло и на этот раз можно не просто выживать, а жить с минимальным комфортом. Надо было только не жадничать и не терять бдительность.

Он нашел место за дальним загоном, скрытое колючим кустарником. Сел на корточки, прислонившись спиной к прогретой за день глиняной стене, и закрыл глаза для медитации. Сделал медленный, глубокий вдох, стараясь дышать не грудью, а животом, как учили в Гиперборее. Воздух здесь был тяжелым и влажным. Но механизм, к его удивлению, работал. Тело, до этого не знавшее ничего, кроме покорности, отозвалось смутным воспоминанием души Аркта…

Тишина длилась ровно до полудня, и он провел это время в упорной работе. Он делал все медленно и аккуратно: замирал в неустойчивых позах, напрягал пресс, покачивался на слабых ногах, перенося вес. Это была не тренировка воина, а постепенная реабилитация доходяги. Каждое движение сопровождала горькая мысль: «Где же моя гиперборейская мощь?!». Но тут же одергивал себя: нужно только время, а его должно быть в избытке.

Когда солнце встало в зенит, он вышел из-за загона и направился к реке. Лохмотья, в которые он был облачен, промокли от пота. Сначала он, как мог, выстирал их и разложил на траве сушиться. А потом уже тщательно, насколько было возможно, в реке помылся сам. Посвежевший и довольный собой, он направился к баньяну, у которого уже собралась группа. Человек десять. Несколько вчерашних учеников Кашьяпы, пара любопытных слуг и один пожилой пастух. Все сидели в почтительной отдаленности от дерева, под которым, словно изваяние, восседал сам Кашьяпа. Старик смотрел в пространство, и на его лице застыло выражение глубокой отрешённости. Юра, внутренне улыбнувшись, оценил, что старик уже вошел в роль.

При его появлении все смолкли, и их настороженные и любопытные взгляды уставились на него. Он прошел мимо, кивнул Кашьяпе и сел чуть поодаль, на низкий, плоский камень. Молчание затягивалось, а Юра смотрел на землю перед собой, позволяя напряжению нарастать. Ждал, кто сорвется первым, и им, конечно же, оказался Аджита.

Голос его прозвучал хрипло от волнения:

–Гаргья-джи… мы ждем. Ждем твоих слов. Вчерашнее… оно не дает покоя, как тлеющий уголек в груди.

Юра медленно поднял голову и прошелся взглядом по всем присутствующим. В глазах Аджиты горел знакомый фанатичный огонь. У других – любопытство или даже скорее сомнение.

–Слова – это ветер, – произнес он наконец, тихо, но так, что было слышно каждому. – Могут раздуть огонь, а могут загасить тлеющую искру. Вы пришли за огнем или за ветром?

Он снова сделал паузу, пусть переварят простую метафору.

–Мы пришли за… пониманием, – осторожно сказал один из старших учеников, тот, что плел циновки. – Вчера ты сказал, что мы спим. Как проснуться?

–Вопрос, – кивнул Юра. – Пожалуй, самый главный. А вы как думаете? Вы спите сейчас?

Он бросил этот вопрос в толпу, как камень в стоячую воду. Ответы посыпались незамедлительно.

–Конечно, нет! Мы же бодрствуем!

–Но ты сказал, что сон – это иллюзия ума…

–Значит, и бодрствование может быть иллюзией?

Дискуссия поползла сама собой, как побег по влажной земле. Они спорили друг с другом, а он лишь изредка вставлял реплики, переворачивавшие все с ног на голову.

–А если иллюзия осознает себя иллюзией, она все еще иллюзия?

–Вы пытаетесь зубами укусить собственные зубы.

–Кто наблюдает за вашим умом, пока он спорит сам с собой?

К полудню он чувствовал себя коучем, ведущим тренинг. Спустя час уже выявил лидеров мнений. Аджита был рупором эмоций. Плетельщик был скептиком, который нуждался в железной логике. Остальные были простыми слушателями, ждущими понятных образов. Информация постепенно накапливалась.

Обед был таким же скудным: лепешка и чашка чечевичной похлебки. Но Юра, выбрав момент, поймал взгляд одного из слуг и знаком подозвал к себе.

–Телу, утомленному поисками, нужна не просто пища, а сила, – сказал он без предисловий. – Завтра, если будет возможность, добавь в похлебку немного специй и принеси мне фруктов, какие найдутся. Не для услады, а для ясности чувств.

Слуга, польщенный прямым обращением, закивал. Первый шаг к расширению рациона был сделан.

После еды круг снова сомкнулся. Теперь Юра решил провести контролируемый эксперимент. Он сидел, будто вслушиваясь в тишину, а потом процитировал известного французского теолога так, словно слова родились сейчас:

–Мы – не человеческие существа, переживающие духовный опыт. Мы – духовные существа, переживающие человеческий опыт.

Эффект был мгновенным. Аджита аж подпрыгнул на месте, словно его ударило током. Лицо плетельщика сморщилось в мощном, почти физическом усилии понять. Пастух замер, его взгляд стал пустым и обращенным внутрь.

–Но… но это же меняет все! – выдохнул Аджита. – Значит, тело, болезни, голод…

–…являются частью опыта, – закончил за него Юра. – Не наказанием, не скверной. А… условиями задачи. Как река, через которую нужно перебраться. Вы ругаете воду за то, что она мокрая?

–Значит, и грехи наши… – начал было скептик.

–…часть опыта. Но опыт, – Юра поднял палец, – бывает разным. Можно научиться ходить по углям и не обжечься, а можно годами жечь ноги и называть это очищением. Выбор всегда за вами.

Началась настоящая словесная буря. Они спорили друг с другом, с самими собой, ломая привычные шаблоны. Юра позволил буре бушевать минут двадцать. Он видел, как загораются глаза и рушатся внутренние убеждения. Это был интеллектуальный шок в чистом виде, причиной которого был Юра. Чувство управляемой власти было сладким и до боли знакомым.

Потом он поднял руку, и спор стих.

–Солнце пошло на убыль, – сказал он. – Ум, переполненный, как кувшин, должен отстояться. Иначе чистая вода смешается с мутью. Приходите после вечерней трапезы, и мы продолжим.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена. В глазах читалось разочарование и нетерпеливая жажда продолжения.

Теперь нужно было пообщаться с Кашьяпой. Старик все так же сидел под деревом, будто впав в глухую летаргию. Юра подошел и сел рядом, спиной к ученикам, расходящимся по хижинам.

–Учитель, – произнес он тихо, не глядя на старика.

Тот медленно повернул к нему мутные глаза. В них не было вчерашнего потрясения, но усталость никуда не делась.

–Ты не нуждаешься в моих словах, Гаргья. Ты сам стал источником.

–Источник питается из родника, – парировал Юра. – Для меня этот родник – это ты. Твоя долгая жизнь, твои размышления – это почва, в которой проросли мои слова. Без тебя они никогда бы не взошли.

Кашьяпа слабо усмехнулся, и эта усмешка была довольной:

–Ты умеешь находить нужные слова. Даже если они – ложь.

–Это не ложь, а стратегия, – отрезал Юра, переходя на язык, который, как он чувствовал, старик поймет. – Они видят в тебе мудрость лет. Вчерашний аскет ушел злой, и за ним придут другие. Если я буду стоять один, меня сломают, как хворостинку. Если мы будем стоять вместе – ты, дерево с глубокими корнями, и я, его новые ветви, – нас не сломит никакая буря. Твое молчание будет говорить громче любых моих слов, а твое присутствие – давать законность моим. А твой покой… – Юра сделал голос чуть мягче, – твой покой останется нерушимым. Я буду говорить, а тебе останется только кивать.

Он выложил предложение как есть, без прикрас. Не просил, не умолял, а просто предложил сделку.

Кашьяпа долго смотрел на него. Потом его взгляд ушел куда-то вдаль, к синей гряде холмов на горизонте.

–Я устал спорить, – просто сказал он. Голос его был тихим и тоскливым. – Устал искать слова. Давно устал. Если мое молчание теперь будет иметь какую-то ценность… – он тяжело вздохнул, и в этом вздохе была вся прожитая жизнь. – Делай что хочешь, Гаргья или кто бы ты ни был. Я буду сидеть здесь и кивать.

Сделка была заключена без всяких рукопожатий и клятв. Юра кивнул и поднялся. Он добился своего, и теперь у него был живой и уважаемый щит.

Вечер обещал быть не менее занятным. Нужно было подготовить новую «жемчужину». Он покопался в памяти и заготовил новую цитату про мертвую рыбу. Она идеально ложилась в задуманное и по сути была небольшой провокацией: «А вы кто? Та, что плывет по течению? Или та, что способна плыть против? И зачем, собственно?»

Он направился к реке, чтобы умыться перед вечерней встречей. По дороге встретил того самого слугу. Тот нес в руках два спелых, желтых манго.

–Для твоей ясности, Гаргья-джи, – пробормотал слуга, почтительно протягивая плоды.

Юра взял их. Кожура была гладкой и теплой от солнца.

–Спасибо. Твое внимание будет вознаграждено спокойствием твоего духа, – автоматически выдал он штамп, от которого сам же внутренне поморщился.

Но манго в руке были реальными и полезными. Первые материальные дивиденды от роста духовного авторитета. Он стоял один, жуя манго, и смотрел, как вода в реке несет прошлогодние листья и ветки. Он точно знал, сложности скоро появятся. Но сейчас, с манго во рту и старым гуру в кармане, он чувствовал себя крепко стоящим на ногах. В этой примитивной и вонючей эпохе у него вдруг появился самый ценный актив – пространство для маневра. И он намеревался использовать его по полной, для того чтобы наконец-то начать жить с удобством. А вечером он снова будет лить воду. Но воду особую, из своего собственного и неиссякаемого источника.

Вечером под баньяном собралось уже человек двадцать. Пришли не только утренние слушатели, но и новые: несколько женщин с детьми на руках и двое перепачканных в краске ремесленников. Они сидели тесным полукругом, и в их притихших позах чувствовалось нетерпеливое ожидание. Юра занял свое место на камне. Кашьяпа, слева от него, сидел с закрытыми глазами. Он не стал начинать сразу, а позволил тишине немного помариновать слушателей. Потом, не повышая голоса, начал так, будто продолжал дневной разговор.

–Сегодня мы говорили о сне и бодрствовании и об опыте. Теперь давайте на примере реки посмотрим на то, как этот опыт происходит.

Он сделал небольшую паузу, давая возникнуть в их воображении образу священных вод.

–Один мудрец, чье имя стерлось, но слова остались, сказал: чтобы плыть против течения, рыба должна быть живой и сильной. А плыть по течению может даже мертвая рыба.

Он произнес это нейтрально, как всем известный закон природы. Первой реакцией было легкое недоумение. Пастух почесал за ухом, а плетельщик циновок нахмурился, вглядываясь в свои мозолистые руки. Потом Аджита, вечный эмоциональный детонатор, не выдержал:

–Значит, сильные идут против дхармы? Против закона? Это же гордыня!

–Я не говорил о дхарме, – мягко поправил Юра. – Я сказал «течение». Что есть течение в вашей жизни? Привычка? Традиция? Страх? Удобство? Или… сама дхарма? А кто определит, где кончается одно и начинается другое? Мертвая рыба не задает вопросов. Она просто плывет. Ее несет течение.

Он бросил это и откинулся, снова замкнувшись в позе отстраненного наблюдателя. Взрыв произошел сразу в нескольких точках.

–Но мы же не рыбы!

–А если течение ведет к водопаду? Слепое следование – это же гибель!

–Нет! Течение – это сама жизнь! Отказ от него – это и есть смерть!

–Но ты же сам сказал вчера, что жизнь может быть сном! Значит, и течение сна!

Голоса перебивали друг друга, споря уже с самой идеей, которую он подбросил. Он видел, как два ремесленника горячо обсуждали что-то свое, рабочее. Видел, как одна из женщин, прижимая к груди сонного ребенка, смотрит в землю, и ее лицо напряжено внутренней борьбой. Она, наверное, каждый день «плыла по течению» – от очага к реке, от реки к детям, от детей к очагу. И вот кто-то сказал, что так может плыть только мертвая рыба.

Кашьяпа, как и договаривались, хранил молчание. Лишь когда спор достиг наивысшего накала и два молодых ученика вот-вот готовы были дойти до рукоприкладства, старик, не открывая глаз, медленно, с видом бесконечной, уставшей мудрости, кивнул.

Жест был замечен всеми, и спор на мгновение стих. Этот кивок можно было истолковать как угодно – как согласие с Юрой, как одобрение жаркой дискуссии, как печальное принятие неразрешимости вопроса. Он ничего не означал и в то же время означал все. Это была гениальная мистификация, и Юре стоило усилий сдержать довольную ухмылку. Он позволил им еще немного покричать, почувствовать вкус собственных заблудших мыслей. Потом снова поднял руку. На этот раз тишина наступила мгновенно.

–Вы устали, – констатировал он. Не «ум утомился», а именно – «вы устали». Физически. – Когда горшок слишком долго бурлит на огне, все ценное выкипает и остаются только гарь и накипь. Оставьте эти слова в себе и пусть они остынут за ночь.

Он сказал это с легкой усталостью, как утомленный наставник, жалеющий своих учеников. И добавил, уже поднимаясь:

–Завтра до полудня – практика молчания и занятие своим трудом. После полудня я буду здесь для тех, у кого появятся новые вопросы.

Он дал последнюю инструкцию и, не оглядываясь, пошел в сторону реки. Нужно было дождаться, пока все разойдутся, чтобы вернуться к своей циновке под деревом. Он чувствовал на спине два десятка пар глаз. Дав им паузу, Юра создал дефицит. Превратил свое время и свои слова в ограниченный и ценный ресурс. Все прошло, как задумано, и даже лучше. Кашьяпа сработал безупречно. Аудитория проглотила простую, но цепкую метафору. Он не дал ответов, но заставил их усомниться в основах собственного автоматического существования.

Спустя час он вернулся к дереву, разложил циновку и прилег. Телу нужно было отдохнуть перед еще одной тренировкой. Пусть и не большой, но в нынешнем состоянии такой тяжелой. Не прошло и десяти минут, как в мраке густеющих сумерек появилась фигура.

–Подойди, – лениво позволил Юра.

Подошел Аджита. В руках он держал небольшую деревянную миску, накрытую широким листом.

–Гаргья-джи… это от женщин. Творог с медом.

Юра кивнул, принимая миску. Пища была простой, но питательной. Не в пример стандартной баланде из чечевицы.

–Спасибо. Садись.

Аджита сел на корточки рядом, подобравшись, как верный щенок.

–Твои слова сегодня… они как острый нож, который режет путы.

–Не режет путы, Аджита, – поправил его Юра, зачерпывая пальцами сладкую, плотную массу. – Он лишь показывает, где эти путы находятся. Резать их или нет – выбор каждого.—Я хочу научиться так видеть! – вырвалось у юноши.

–Для этого нужно сначала разглядеть, что ты видишь сейчас. А что ты видел сегодня, когда все спорили о рыбе и течении?

Аджита задумался. Его обычно озаренное эмоциями лицо стало серьезным.

–Я видел страх у плетельщика. Он боится, что если поплывет против течения, его циновки никто не купит. И злость у парня из дальней деревни. Он злился, что все время плыл по течению, даже не задумываясь.

–Хорошо, – сказал Юра. – Вот тебе и начало. Наблюдай дальше, но не за словами, а за тем, что прячется за ними.

Он отпустил Аджиту с этим «заданием», и парень ушел, переполненный важностью новой миссии. Юра доел творог. Приятная теплота сытости разлилась по телу. Он подождал, пока в ашраме окончательно стихнут звуки и последние огни в хижинах не погаснут. Полная луна, поднявшись высоко, заглянула под крону баньяна, выхватив из тьмы его собственные босые ноги.

Тогда он медленно встал и начал двигаться. Сначала попробовал низкую стойку, которую помнил телом Аркта. Колени дрожали от непривычки, а позвоночник сразу же запросил пощады. Он начал переносить вес с ноги на ногу, крошечными движениями, стараясь почувствовать связь с землей через подошвы. Потом медленные и контролируемые приседания. Мускулы бедер загорелись огнем, но он не останавливался. Выдох на подъеме, вдох на погружении. Сейчас он делал это не ради силы, а ради связи. Чтобы это хилое и всё ещё чужое тело стало хоть на немного послушнее..

Пот катился градом по вискам и спине. В груди бешено колотилось сердце. Он сделал несколько жалких отжиманий, а затем, лежа на циновке, чувствовал, как ноет и дрожит всё тело. Эта боль была осмысленная и почти приятная в своей конкретности. Пока все спали, видя сны о «течении» и «мертвых рыбах», их новый мудрец тренировался, чтобы банально не сдохнуть от поноса или неудачного падения. И сквозь усталость, как сквозь толщу воды, пробивалось глубокое удовлетворение. Это было почти циничное чувство хорошо выполненной работы дня. Он провел его как опытный тактик: расставил фигуры, спровоцировал нужные ходы и сохранил контроль над полем.

«Неплохой денек, Гаргья, – подумал он, обращаясь к телу, в котором был заперт. – Мы с тобой кое-чего добились. Ты будешь есть получше. А я… я буду думать и говорить. И, глядишь, как-нибудь выберемся отсюда».

Он закрыл глаза, и последней мыслью перед сном была простая и приземленная картинка: полная миска такого же творога с медом… и новая, еще более многочисленная партия слушателей… Впервые за все эти бесконечные и нелепые жизни игра наконец-то пошла по его правилам.