Читать книгу НЕБРОН: Открытия и откровения - Группа авторов - Страница 12

Вечер опустился на «Колыбель» мягким саваном, сотканным из индиго и аметиста. В кабинете Эвелин Рид царил полумрак, нарушаемый лишь голографическим свечением диаграмм, застывших в воздухе, словно призрачные медузы. Они все еще висели там, где их оставил Кадзуо – сложные, многомерные, пульсирующие скрытым смыслом. Карта Вселенной, наложенная на карту ее темного отражения.

Эвелин сидела в кресле, откинувшись на спинку и прикрыв глаза. Впервые за много часов в ее голове воцарилась тишина. Не оглушающая пустота провала, а звенящая, наполненная тишина свершения. Усталость была колоссальной, она пропитала каждую клетку тела, но под ней, словно глубинный океанский прилив, поднималось пьянящее чувство триумфа.

Они сделали это. Не Кларк. Они.

Она, Чжан, Ито, Шарма, даже Хаас, который подбрасывал неудобные, но отрезвляющие вопросы. Они работали как единый, слаженный механизм. Чжан Вэй, со своей непробиваемой логикой, превратил безумную догадку Ито в строгую математическую модель. Анайя Шарма, с ее интуитивным пониманием потоков данных, нашла способ верифицировать эту модель с помощью архивных наблюдений. А она, Эвелин, дирижировала этим оркестром, направляя их энергию, гася споры и поддерживая темп.

Ее пальцы медленно скользнули по подлокотнику кресла, нащупывая холодную сенсорную панель. На мгновение она замерла. Звонить ему? Сообщить, что они решили эту задачу, которую он бросил им как кость? Часть ее, уязвленная и гордая, кричала «нет». Пусть узнает от других. Пусть увидит их результаты на общем собрании.

Но другая часть, часть ученого, понимала: это не соревнование. Это общее дело. И он, при всей своей невыносимости, был его архитектором.

Эвелин выпрямилась. В ее глазах, отражавших мерцание голограмм, сверкнула холодная решимость. Она активировала комлинк.

– Соедини с доктором Люциусом Кларком. Личный канал.

В это же самое время Люциус Кларк находился в месте, которое сотрудники «Колыбели» неофициально называли Садом Космических Струн. Это был не сад в привычном понимании – здесь не было ни деревьев, ни цветов. Все его пространство занимала гигантская, медленно вращающаяся голограмма, живая модель участка галактики в секторе NG-7, том самом, где зарождался их проект.

Миллиарды звездных систем мерцали крошечными искрами. Облака межзвездного газа светились приглушенными, пастельными тонами. Но главным чудом были они – струны. Тончайшие, едва заметные нити гравитационных и субпространственных взаимодействий, которые «Прометей» визуализировал с немыслимой точностью. Они сплетались в сложные узоры, расходились и снова сходились, образуя космическую паутину, в которой галактики были лишь каплями росы.

Люциус и его сын Лео шли по прозрачной смотровой платформе, проходившей прямо сквозь голограмму. Вокруг них, над головой и под ногами, беззвучно плыли туманности и звездные скопления. Казалось, они парили в самом сердце Вселенной. Воздух был наполнен тихим, едва уловимым гулом – звуковой интерпретацией гравитационных волн, которую система генерировала для полноты ощущений.

– Пап, а почему они не рвутся? – спросил Лео, указывая на одну из самых тонких, почти невидимых струн, которая тянулась от яркой звезды к темному, пустому участку пространства.

– Потому что они не из вещества, малыш, – ответил Люциус, не отрывая взгляда от той же точки. – Их нельзя порвать. Они просто… есть. Как правила в игре. Ты можешь их нарушить, но они от этого не исчезнут. Просто игра пойдет по-другому.

– А мы сейчас играем?

Люциус усмехнулся.

– Мы всегда играем, Лео. Прямо сейчас – в самую большую игру на свете. Мы пытаемся построить новую доску для новой игры.

Лео нахмурился, пытаясь осмыслить слова отца.

– Но ведь доска уже есть. – Он обвел рукой панораму космоса. – Вон какая большая.

– Эта доска становится слишком скучной, – тихо сказал Люциус. – Мы изучили на ней почти все фигуры и почти все ходы. И скоро она станет совсем предсказуемой. А когда игра становится предсказуемой, она перестает быть интересной. Понимаешь?

Лео неуверенно кивнул. Он не до конца понимал, но чувствовал важность момента. Он знал, что его отец занимается чем-то невероятным, чем-то, что изменит все. И ему нравилось быть частью этого, даже если он просто шел рядом и задавал вопросы.

Именно в этот момент тихий гул гравитационных волн был нарушен мелодичным сигналом входящего вызова. Он прозвучал не из комлинка – Люциус встроил оповещение прямо в звуковой ландшафт сада. Сигнал был похож на звон кристального колокольчика, и он исходил от небольшой нейтронной звезды, которая вспыхнула чуть ярче в такт мелодии.

Люциус мягко улыбнулся.

– Прости, малыш. Похоже, кому-то не терпится сделать свой ход.

Он коснулся пальцем вспыхнувшей звезды, и перед ним возникло полупрозрачное окно с лицом Эвелин Рид. Ее изображение слегка подрагивало, искажаясь гравитационными полями ближайших звездных скоплений. Выглядела она уставшей, но в глазах горел стальной блеск.

– Люциус, – коротко сказала она, без предисловий.

– Эвелин, – в тон ей ответил он. – Надеюсь, ты звонишь с хорошими новостями. У нас тут семейная прогулка по Млечному Пути.

Лео с любопытством смотрел на голограмму женщины. Он знал ее. Строгая тетя, которая часто спорила с папой.

– Мы нашли его, – сказала Рид. Голос ее был ровным, но Люциус уловил в нем нотки с трудом сдерживаемого триумфа. – Способ составить карту. Ито был прав. Темная материя – это гравитационное эхо…

– …зеркального измерения, – спокойно закончил за нее Люциус. – Да, это остроумно. Вы просто ткнули палкой в темную материю и посмотрели, где она «прогибается» под весом того, что скрыто за мембраной. Элегантно. Я бы даже сказал, очевидно.

На лице Эвелин промелькнуло замешательство, которое она тут же подавила.

– Ты… ты знал?

– Я предполагал, что это один из самых вероятных путей, – Люциус слегка пожал плечами, и мимо его плеча проплыла целая галактика. – Я оставил вам достаточно подсказок. И прекращайте мыслить категориями «мембраны», Эвелин. Это удобное упрощение для первокурсников. То, что мы называем «зеркальным измерением», лишь один из смежных слоев. Ваша ошибка в том, что вы ищете дверь, а нужно искать лестницу.

Он сделал паузу.

– Если бы вы с самого начала думали, как физики, а не как моралисты, вы бы пришли к этому еще две недели назад. И тогда я бы дал вам действительно сложную задачу, а не эту разминку для ума.

Он произнес это без злобы, почти буднично, как учитель, констатирующий успехи способного, но ленивого ученика. И от этого его слова жалили еще больнее.

– Мы работаем над верификацией, – холодно отчеканила Рид, возвращая себе самообладание. – Скоро будут первые результаты. Я хотела, чтобы ты узнал об этом первым.

– Ценю, – кивнул Люциус. – Продолжайте. И постарайтесь не отставать. – Он мягко улыбнулся сыну, который все это время внимательно слушал. – Конец связи.

Изображение Эвелин исчезло. Нейтронная звезда снова стала обычной тусклой точкой.

Люциус снова повернулся к сыну. Лео смотрел на него с широко раскрытыми глазами.

– Ты их поддразниваешь? – шепотом спросил мальчик.

– В каком-то смысле, – усмехнулся Люциус, и его лицо приобрело хитрое выражение. – Но я делаю это не из вредности. Представь, что мы ищем сокровище на огромном пляже. Я знаю, что оно где-то в северной части, и я нарисовал карту, как туда добраться. Но пляж очень большой, и я мог что-то упустить.

Он присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с сыном.

– Поэтому я не отдал им свою карту. Я просто сказал: «Сокровище там, на севере». И теперь они сами ищут к нему путь. Они злятся, спорят, пробуют разные способы. И пока они ищут, они прочесывают песок гораздо тщательнее, чем это сделал бы я один. Они могут найти не только мое сокровище, но и другие, которые я пропустил. Или могут найти путь короче. Понимаешь?

Лео задумался.

– То есть… ты хочешь, чтобы они нашли что-то за тебя?

– Именно, – кивнул Люциус. – Даже взрослый и умный человек может научиться чему-то у школьника, потому что школьник еще не знает «правильных» ответов и может задать вопрос, который профессору никогда не пришел бы в голову. Тетя Эвелин и ее команда сейчас – лучшие «школьники» в мире. И я очень хочу посмотреть, какие вопросы они мне зададут.

В своем кабинете Эвелин Рид смотрела на погасший экран комлинка. Связь прервалась, но она все еще видела перед глазами эту снисходительную улыбку на фоне проплывающих галактик, эту легкую, почти отеческую насмешку в его глазах. Каждое его слово, произнесенное будничным тоном, отпечаталось в ее мозгу каленым железом.

«Разминка для ума».

«Удобное упрощение для первокурсников».

«Искать не дверь, а лестницу».

Ее триумф, такой пьянящий всего минуту назад, рассыпался в прах. Чувство, будто она, первоклассница, с гордостью принесла учителю идеально решенную арифметическую задачку, а он, мельком взглянув, вернул ей учебник по высшей математике и велел не отвлекать по пустякам. Ярость, холодная и острая, волной поднялась из глубины души. Ей захотелось запустить тяжелым пресс-папье в стену, стереть все эти самодовольные голограммы, кричать от бессилия и унижения. Он не просто знал. Он не просто ожидал этого. Он считал их решение настолько очевидным, что даже не потрудился упомянуть о нем раньше.

Она встала и подошла к окну, за которым раскинулся ночной пейзаж «Колыбели» – города, который тоже был его творением. Он играл с ними. Он играл со всеми. С ней, с Чжаном, с Советом, с самим «Прометеем». Он раздавал головоломки, как шахматный гроссмейстер, дающий сеанс одновременной игры новичкам. Он позволял им делать ходы, радоваться маленьким победам, но вся доска, вся игра оставалась под его полным контролем.

Эвелин провела пальцами по холодному стеклу. Но зачем? Зачем это унизительное представление? Если он знал ответ, почему не поделился им сразу? Чтобы сэкономить время? Чтобы потешить свое эго?

Она снова и снова прокручивала в голове его слова, интонации, эту легкую, почти незаметную паузу перед фразой про «лестницу». И постепенно, сквозь пелену гнева, начала проступать ледяная логика.

Он не просто издевался. Он ставил эксперимент.

Зачем давать им задачу, ответ на которую он считает очевидным? Он ведь сам сказал, что они могли решить ее недели назад. Значит, дело не во времени. Ответ мог быть только один: он проверял не их способность найти ответ, а «способ» его поиска. Он бросил им эту «разминку для ума», чтобы посмотреть, как именно они будут мыслить, столкнувшись с проблемой, выходящей за рамки привычного. Какие методы применят, в какие тупики зайдут и как из них выберутся. Он использовал их – ее, Чжана, Ито – как самый мощный в мире вычислительный кластер, как нейросеть из лучших умов планеты, чтобы увидеть свежий, непредвзятый подход, который мог бы выявить нюансы, упущенные им самим.

Осознание этого не принесло облегчения. Наоборот, оно сделало ситуацию еще более унизительной и, в то же время, пугающе ясной. Они были не партнерами. Они были инструментами. Самыми лучшими, самыми дорогими, самыми совершенными, но всего лишь инструментами в руках гения.

Эвелин вернулась к своему столу. Она снова посмотрела на голограммы, но теперь видела их иначе. Это была не вершина. Это была всего лишь первая ступенька. Карта, которую они создавали, была плоской. Двухмерной. А он говорил о «лестнице». О многомерности.

Она вызвала на главный экран все работы Кларка, к которым имела доступ. Статьи по теории струн, по топологии многомерных пространств, его ранние, почти эзотерические работы о природе информации. Она начала читать. Сначала быстро, по диагонали, потом все медленнее, вдумчивее. Она видела намеки, которые раньше казались ей поэтическими метафорами. Она видела уравнения, которые считала лишь теоретическими упражнениями. Теперь они обретали пугающий, практический смысл.

Он не просто опережал их. Он играл в совершенно другую игру, на доске с другим количеством измерений.

Ярость ушла. Осталась только холодная, как космос, концентрация. Усталость исчезла, сменившись приливом адреналина. Она активировала комлинк.

– Чжан, Кадзуо, Анайя. Совещание в моем кабинете. Завтра в восемь утра. И хорошо выспитесь. Нам понадобятся свежие головы.

Она не стала ждать ответа. Усталость, которую она гнала от себя силой воли, начала возвращаться, но теперь это была другая усталость – приятная тяжесть после хорошо выполненной работы и предвкушение еще более сложной. Она отключила голограммы, и кабинет погрузился в уютный полумрак.

«Хорошо, Люциус,» – подумала она, глядя в темноту, где только что висела Вселенная. – «Ты хочешь, чтобы мы задавали вопросы, которые тебе не пришли в голову? Мы их зададим. Ты хочешь лестницу? Мы построим тебе чертов зиккурат».

Она улыбнулась. Впервые за весь день это была ее собственная, искренняя улыбка. Игра началась снова. И на этот раз она знала правила.