Читать книгу Под восьмым солнцем - Группа авторов - Страница 4

– А ну, пошли от меня, змеиное отродье!

Я проснулся весь в поту, размахивая руками. Сердце бешено колотилось, отдавая глухими ударами в голову. В моём сне я сражался с ордой каких-то уродцев в дурацких балахонах, но вместо меча у меня почему-то был слоновый хобот. Только крохотный. Понятно, что много я этим оружием не навоевал. Враги мерзко хихикали и бросались коровьими лепёшками. Наступив на одну из них, я потерял равновесие и упал на спину. Тогда вся толпа бросилась на меня, раздела донага и с улюлюканьем втолкнула в дверь кабака, наполненного полуголыми мужиками, чьи лица были разукрашены, словно у балаганных лицедеев.

Двое из них плотоядно оглядели меня и принялись с хохотом гоняться за мной. Бегал я как-то медленно и всё время натыкался на столы и стулья. Причём всякий раз, когда я не был достаточно расторопным, они лапали меня, словно женщину. Стало понятно, что весь кабак наполнен гадкими мужелюбцами, и мне несдобровать, если я не найду на них управу.

– Иди к нам, дорогуша, – взывали они, – не пожалеешь!

Я испустил отчаянный вопль и принялся в исступлении крушить полку с выпивкой, а посетители рукоплескали и делали ставки, кто из них одолеет меня первым. Кабатчик в кожаных ремнях поверх голого торса незаметно подкрался сзади и подло укусил меня за плечо. Я судорожно дёрнулся и порезался о разбитый кувшин. Кровь хлынула густым потоком, заливая всё вокруг. Тут на подмостки небольшой сцены поднялся женоподобный юноша с накрашенными глазами, и противным голосом запел:

Правда ль хочешь меня ранить?

Правда ли моих желаешь слёз?

Да, я желал. Но тут меня стошнило, и я проснулся с криком.

Надо бы спросить Кьяртана, нет ли у него колдовства помощнее, чтоб никогда не видеть такого. За всю жизнь я не испытывал подобного ужаса. Воистину, не было под восьмым солнцем для меня более пугающего, чем мужелюбство. Мои руки тряслись. Определённо стоило выпить, так что я привёл себя в порядок и, нервно жуя гвоздику, отправился в «Шестнадцатый стон», где собирались исключительно вояки. Гражданские туда носа, как правило, не совали.

Вот оно. Наконец-то суровые лица, украшенные боевыми шрамами, привыкшие проливать вражескую кровь. Тут я чувствовал себя в своей тарелке.

– Эй, Шустрый, давай сюда! – прохрипел долговязый Каури, махнув мне кожаной кружкой со своего любимого места у окна.

Шустрый – это прозвище, которое я получил в армии. С тех пор оно приклеилось ко мне так, что почти заменило имя. Пожав запястье захмелевшего сотника, отдыхавшего после ночного дозора, я уселся напротив и попросил себе верескового пива.

– Только без мухомора, – уточнил я. – И пару яиц в кислом молоке.

Трактирщик молча кивнул. Этот суровый дядька вообще не был разговорчив, что вполне устраивало завсегдатаев.

– Вот что, парень, – тихим голосом произнёс Каури, дождавшись, когда я сделаю первый глоток, – называется, дело есть одно.

Я кивнул, блаженно жмурясь от мягкого вкуса прохладного пива. Продолжай, мол.

– Только ты, значит, никому, лады? Нет, ну не то, чтобы я в тебе сомневался, просто дело такое, ну, особенное, например. Мужики узнают – засмеют, а я это… Ну, в общем, мне в последнее время сон снится. Один и тот же.

М-да, не хотел бы я, чтоб тот мой сон когда-либо повторился.

– Угу, – понимающе сказал я, делая ещё один длинный глоток. Какой же сегодня обалденно замечательный день!

– Значит, снится мне, что я один в дозоре и зачем-то запёрся на Восточные болота, хотя туда никто, понятное дело, не ходит – никакого смысла же. Лазутчику там и спрятаться негде, например – всё простреливается. Вот. А уже на самом краю, где холмы начинаются голубичные, знаешь?

Я кивнул. Ещё как знаю.

– Так вот, – продолжал Каури, сосредоточенно изучая свою кружку, – на самом, называется, краю, у большой такой коряги девка простоволосая стоит, вся в белом, а на груди у неё рана глубокая и кровь уже запеклась. Руки, значит, тянет ко мне и всё что-то говорит о каком-то подземелье с паради… потами… тьфу! с какой-то гадомидой или как её… Ну, в общем, я уж и надирался перед сном и к лекарю ходил за засыпающим словом… Дурманы Тюми даже пробовал, например, а всё одно повторяется каждую ночь. Может, ну вдруг, ты знаешь чароплу… чароплёта какого-нибудь, кто поможет. Нет, не то, чтобы я тебя подозревал в чём-нибудь эдаком, ну… Я, значит, его не выдам, клянусь! Да и перед тобой в долгу не останусь. Ага, вот.

Сотник шумно засопел, потирая лысую голову.

Да, кажется, у Каури действительно неприятность, раз он решил обратиться к колдуну. Про Кьяртана я, само собой, сотнику ничего не сказал. Старик считается лучшим писцом Фьяллирика, и о его истинном роде занятий знаю только я, да мой отец. Пообещав приложить все усилия, я доел солёные бараньи яйца, допил пиво, расплатился и отправился в бани, чтобы как следует поразмыслить.

Пока хорошо пахнущая банщица разминала мою спину, я всё думал о ране на груди девицы. С одной стороны – сказывались детские страхи из-за сказок про похищенных дев. С другой стороны – да, девки-то иногда пропадают, хоть и считается, что они просто сбегают с какими-нибудь прохвостами. А вот, когда бывалому солдату снится одно и то же, причём, каждую ночь… Это, пожалуй, стоит того, чтобы самому отправиться к голубичным холмам да своими глазами посмотреть, что, да как. А то, может, и правда стоит просить совета у Кьяртана.

Эти размышления прервал Хольти. Он бесцеремонно отдёрнул холщовую завесу, скрывающую меня от посторонних глаз, и выдохнул:

– Беда, Арвэль, случилась беда!

Банщица потянувшаяся, было, за ручным бубенчиком, чтобы позвать охрану, недовольно продолжила своё дело.

– Что случилось, Ворчун? – встрепенулся я, положив руку на ножны меча, готовый даже голым защищать не на шутку встревоженного друга.

– Страшная беда, Арвэль. И на этот раз твой слоновый хрящ нам никак не поможет, так что оставь его в покое.

Я поморщился. Хольти почему-то считал, что единственно правильные ножны для клинка – деревянные, обёрнутые кожей, и не упускал возможности поддеть меня за костяные. Как будто он что-то в этом понимал.

– Да бивень это, бивень, а не то, что ты сейчас тут… Да что произошло?

Хольти подёргал себя за усы. Так бывает всегда, когда он волнуется.

– Гильс! Он в большой опасности, и мы должны его спасти! – объявил он и уставился на меня, покусывая губу.

– Проклятье, Хольти! Ты можешь нормально сказать? – вышел я из себя.

– Этот болван решил жениться, ты можешь себе представить? – потряс руками Хольти.

– Твою же лють, Ворчун! Ты напугал меня до смерти! Женитьба, конечно, та ещё дрянь, но, в конце концов, его мать хочет внуков, уже плешь ему проела. Ну женится, растолстеет, перестанет ходить с нами в «Шестнадцатый стон» и забудет, с какой стороны у коня хвост. Затем народит кучу сопливых гильсиков, облысеет, заведёт огород, научится играть в флапс и заплетать косички. Таскаться будет с женой на рынок за ягнятиной, начнёт посещать святилище, привыкнет мочиться сидя, заработает свой первый удар и начнёт шепелявить. А после второго удара Гильс станет ходить под себя, супружница выбросит его на улицу, и мы с тобой отнесём его к водопаду Милосердия, чтобы отправить прямиком в Блисс. Делов-то.

Банщица замерла на некоторое время, а Хольти стоял, потрясённый, приоткрыв щербатый рот.

– Стынь и стужа, Арвэль! Это же наш друг, а не какой-нибудь, я не знаю… сборщик подати! Самое главное-то что? Он женится на флайкингурской девице, которую вчера повстречал на ярмарке.

– Э? – только и вымолвил я, приподнявшись на локте.

Флайкингуры были кочевниками без собственной земли и нравственных устоев. Они слонялись по всему Скъёлу, устраивали потешные представления на площадях с енотами и собаками, гадали по срамным местам и скупали краденое. Связываться с ними было не просто опрометчиво – я бы назвал это высшей степенью глупости.

– Наконец-то! Начинает доходить. Стало быть, кровь питает не только твой блудлан, – съязвил Хольти, скрестив тонкие руки на груди.

Я лишь отмахнулся, дал банщице одну сильфу сверх обычной оплаты и быстро оделся.

– Где он? – спросил я.

– Дома, вещи собирает. Завтра флайкингуры снимаются и уходят в Селирик… ну, если не сбрехали, конечно, – ответил Хольти, махнув рукой себе за спину. – Кто в здравом уме согласится морозить уши среди тюленей и ледяных волков?

– Ты показываешь на Ардис, – заметил я.

– Не начинай, – скривился Хольти. – Пойдём уже, а?

Спустя четверть часа мы подошли к дому Непоседы Гильса. Из открытого окна, источающего сладостный запах коричных булок, доносились визгливые причитания его матушки. Не так она представляла себе семейное будущее единственного сына.

– Ты вообще меня слушаешь? Я тебя вынашивала и рожала не для того, чтоб ты с тявками ел и спал! Грудью тебя кормила до шести лет не для того, чтобы ты потом этими губами прикладывался к дикарским титькам!

Тут мы в нерешительности застыли перед широкими дверями.

– Холила тебя, лелеяла, купала в овечьем молоке с подснежниковым мёдом не для того, чтобы твоего тела касалась рогожа да дерюга!

– Может, это какой-то другой Гильс? Не наш? – смутился Хольти, озираясь на потешающихся зевак.

– Пчёлы точно не наши, – согласился я.

– В лекарскую школу тебя засунула, лучшую во всём Фьяллирике, не для того, чтобы ты свистел в скоморошью дуду и гадал по… тьфу! Да ты хоть знаешь, что мне пришлось сделать, чтобы тебя туда приняли?

– Э, что, дорогая? – послышался заинтересованный голос отца Гильса.

– А, это… взятку дала, – сбавила обороты страдалица.

– Ты ведь вроде как говорила, что мастер Исар тебе двоюродным дядей приходится, – не унимался супруг.

– Да погоди ты! А ножки-то, ножки тебе своим дыханием по утрам согревала! Неужто для того, чтобы ты ими топтал конские яблоки, да ямы выгребные?

– Думаю, нам пора уже войти, пока вся Фосса не узнала, что она делала с остальными частями его драгоценного тела, – рассудил я и зашёл в дом. Покрасневший Хольти поспешно нырнул за мной.

Переступив через осколки битых мисок, я набрал воздуху, чтобы поздороваться с домашними Непоседы, но так и остался стоять с открытым ртом.

– А, так вот, кто надоумил моего мальчика! Вот, кто всю жизнь таскал его по притонам! Может вам, прохвостам, на роду и написано сгинуть в придорожной канаве с продажными девками или пойти на корм свиньям, но мой сын ни за что не станет бродягой! Я дойду до самого короля и найду управу на вас и на ваших тиккингуров! – набросилась на нас пышногрудая матрона.

Я усиленно старался не пялиться на её декольте, подчёркнутое серебряным ожерельем с цветными криддрикскими бусинами, а Хольти за моей спиной судорожно закашлялся:

– Флай… не важно.

Улучив момент, я приветственно помахал Гильсу, но он не обратил на нас никакого внимания, продолжая набивать кожаную сумку своим добром. Его отец счёл за лучшее молча удалиться. Я толкнул Хольти локтем: пора, мол, убираться отсюда. Тот не возражал. Сопровождаемые потоком ругани, мы выскочили наружу и, не сговариваясь, направились в сторону городской площади, где проходила весенняя ярмарка.

Что-то неладное творится с Непоседой. Он просто сам не свой. Похоже, тут не обошлось без злых чар. Мне пора было увидеть Кьяртана, да поскорей, но я не мог притащить к нему Хольти. Он, конечно же, мой друг, но порой – изрядный недотёпа. А рисковать безопасностью старого отцовского друга я не стану.

– Ворчун, дуй на ярмарку, оглядись там, разведай, что к чему, да хорошенько рассмотри ту прыткую невесту. Только не заговаривай ни с кем из флайкингуров, а то без штанов останешься. Немым притворись. Или зевакой без меди. А мне сперва в одно место надо по-быстрому, а потом я сразу к тебе. Встречаемся у будки стражи, понял?

Хольти уныло кивнул и побрёл вверх по улочке. А я, придерживая ножны, поспешил к Писарскому переулку. Только бы старик был на месте!