Читать книгу Гаргульи никогда не спят - - Страница 5

Мой день в Садре начинался с того, что я подолгу лежал в кровати и пытался понять, какое сейчас время суток – день или вечер. Казалось, небо Садра вобрало в себя все оттенки серого, что есть в мире. Моему глазу, привыкшему к солнцу и ласковой лазури неба, было слишком непривычно ориентироваться в этих грязно-молочных и тёмно-свинцовых палитрах.

После пробуждения (по обыкновению, весьма позднего) я ходил гулять в единственное хоть как-то облагороженное место столицы – в самый её центр. Я обходил петлёй три главных храма – Катариненский жёлтого кирпича со стрельчатыми башенками, Анненский – серо-белый, с колоннами и Елизаветинский – из алого камня со статуями гаргулий по краям крыши. После заходил в одну из многочисленных чайных или кофейных. Затем направлялся в какой-нибудь клуб или игорный дом. Отсутствие лишних средств не давало мне проводить время так весело, как я привык, но в некоторых маленьких радостях я всё же себе не смел отказывать. Как бы плохо ни обстояли дела, чашку паршивого местного кофе или бокал водянистого вина я мог себе позволить. Кроме того, надо же как-то коротать время до отъезда…

Дома чахнуть не хотелось. Там и без меня хватало молчаливых сидельцев. Матушка, кажется, не была на улице с самого нашего приезда, да и Эрик особых рвений к прогулкам на «свежем» садровском воздухе не выказывал. Фриц постоянно пропадал на работе и наша дырявая квартирка всё больше напоминала гимназический класс. От безделия матушка всерьёз взялась за обучение Эрика. Он же стоически выдерживал все её благородные порывы и лишь изредка с надеждой поглядывал на жёлтый отрывной календарь, доставшийся нам вместе с квартиркой.

Я же слонялся по городу весьма бесцельно. Садр слишком непохож на Мирак – мой родной город. Поначалу меня это радовало. И так от удушливых воспоминаний, навалившихся на меня с тяжестью мраморной колонны, было трудно даже моргать. Долго ещё после отъезда из Арсарии я оборачивался на родные голоса друзей, причудившихся мне в толпе. Именно поэтому неприветливая архитектура и полное отсутствие знакомых улочек, полных золотистого цвета и виноградников, спасали от видений и миражей. Но с каждым днём тоска закручивала меня с новой силой.

Я стоял на пристани и смотрел на бурые морские воды. Из-за тумана горизонта не было видно – всё сплошная каша. Только нелепые, грязно-ржавые суда выпирали своими покатыми боками. То тут, то там перекрикивались люди. Кто-то ругался. Истошно вопили чайки. Я вспоминал родной берег. Розовый свет зари, жёлтые полосы на голубом небе, лазурная вода, мерно баюкающая белые жемчужинки кораблей. Улыбки людей, задорный и жизнерадостный клекот чаек, запах соли и каких-то диковинных специй… Я раньше не видел такого холодного и неприветливого моря. Теперь мне открылась истина – тёплое море даёт надежду, тогда как холодное разбивает её о прибрежные камни.

– Рад, что ты пришёл, Рудольф. – Мне на плечо легла тяжёлая ладонь Фрица.

 Я обернулся.

– Ну, мы не разговаривали с месяц… Решил тебе надо бы развеяться. Тем более, я нашёл чудное местечко в центре… – начал я.

Фриц как-то вымученно улыбнулся:

– Тогда тебе придётся подождать. Я весь в грязи, надо бы помыться и…

Я поморщился.

– Обойдусь без подробностей. Иди, намывай свои чресла, я подожду тут. – Я подпёр боком одну из облезлых колонн, поддерживающих хлипенький навес.

 Фриц усталой походкой направился куда-то в сторону скученных рабочих построек. Я прикрыл глаза.

Воспоминания о родной стране, о родном доме, словно фотография застыла перед моими веками. Неподвижный кадр, полный жизни, красоты и щемящего чувства ускользающего момента. Я тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Слева от меня медленно причаливал огромный пароход. Судя по флагам, полощущимся на ветру, иностранный. Я забыл, как дышать. Всё смотрел и смотрел как огромная махина медленно пристраивает свой бок к причалу, как по узенькому трапу на палубу поднимаются люди. Счастливые люди… Уезжающие прочь.

Рядом со мной встала миловидная пара с маленькой девочкой лет четырёх. Мужчина в глухом чёрном пальто ловко поднял девочку на плечи и она с энтузиазмом начала махать кому-то, поднимающемуся на палубу.

– Возвращайся скорее, дедуль!

Я подавил смешок и вытащил из кармана папиросу. Если твой дедуля не дурак, он сюда не вернётся, маленькая.

– Мама, – девочка обернулась к бледной женщине. – Мама, а дедушка вернётся до праздника Святой Анны? Он же не пропустит мой танец?

Ответ матери заглушила протяжная сирена парохода. Праздник Святой Анны. Великий. Храмы трёх дев. Религия жителей Цингуса была глупой сборной солянкой из всего, что понабрали некогда славные воины полуострова в своих заграничных походах. Она вводила в ступор. Больше, чем забавляла.

– Рудольф, – Фриц окликнул меня, кивая на выход с пристани.

 Я направился за ним. Жутко хотелось в последний раз обернуться на пароход. Но я сдержался.

В прокуренном зале было шумно и людно. Мы сидели за маленьким столиком, тесным даже для одного. Фриц цедил кислое местное пиво, а я – виски. Дешёвый виски. Со вкусом вынужденной бедности.

– Так как дела в порту? – молчание стало невыносимым. Фриц всегда был говорлив, чем безмерно раздражал меня. Однако его новая привычка насупленно молчать действовала на нервы ещё больше, чем прежняя.

– Работа не лёгкая, – спустя недолгую паузу начал Фриц. – Но сильно похоже на кадетский корпус. – Он рассмеялся. – Квадратное катить, круглое нести.

– Ну хотя бы платят, в отличие от кадетки, – подметил я.

Фриц заметно помрачнел:

– Слишком мало для такой работы. Моё ежедневное жалование не покрывает даже суточный взнос за нашу квартиру.

Я поболтал виски в бокале.

– Надеюсь, госпожа Эггенберг скоро отправит нам наши пожитки. И мы с чистой совестью и лёгкой душой рванём отсюда в светлое будущее! – Я мечтательно улыбнулся, но лицо Фрица так и осталось суровым и настороженным.

– Мы не можем знать, насколько это затянется, Рудольф. – Тихо произнёс он. – Думаю, скоро тебе тоже надо будет устроиться в порт.

Его последние слова потонули в нарастающем шуме окружающего нас веселья. Я откинул со лба кудри и сделал глоток из бокала. В нос ударил резкий запах спиртовых паров.

– Я присмотрел для тебя неплохое место. – Сквозь сжимающийся вокруг моей головы гул доносились слова Фрица. – Ты хорошо знаешь язык и сможешь работать среди тех ребят, что распределяют товар. Начать, конечно, придется с обычного грузчика, но ты быстро пробьешься наверх. Я уверен…

Я устало прикрыл глаза. Дико хотелось спать.

– Рудольф, ты меня слушаешь? – Я кожей ощущал прожигающий взгляд Фрица.

– Когда было последнее письмо от Эггенберг? Она, конечно, бестолочь, но не рановато ли ты списываешь её со счетов? – Вместо ответа выпалил я. – Если она обещала, она вышлет денег.

– Два месяца назад.

– Что? – шум вокруг начал невыносимо давить на виски.

– Последнее письмо от Эрин было два месяца назад. Больше – ни весточки. Все наши письма приходят обратно нераспакованными, Рудольф. И ты бы знал об этом, прояви хоть небольшую заинтересованность в наших делах…

Я шумно выдохнул носом и подал знак бледному официанту, чтобы повторил заказ.

– И что ты предлагаешь? Сидеть в этой выгребной яме и ждать, когда Эггинберг очнётся? – Мой вопрос прозвучал резче, чем я планировал. – Завтра же напишу ей сам! Или позвоню… Должны же быть в этой дыре телефоны? Не каменный же век! Уж меня-то она не посмеет игнорировать и…

Мою тираду прервал громкий удар увесистым кулаком Фрица по столу. Стол, к моему удивлению выдержал, а я подпрыгнул от неожиданности и с недоумением посмотрел на отчима. Какая жуткая несдержанность!

– Приди в себя уже, Рудольф! – лицо Фрица цветом стало напоминать спелый помидор. – Мы остаёмся здесь. Точка. Документы твоего брата уже приняли в одну из местных гимназий при храме Святой Анны. А Александра отыскала место и будет учить языкам. Я уже получил прописные документы Цингуса. Только ты занят тем, что болтаешься целыми днями по городу. Примирись с тем, что теперь мы живём здесь и начни уже хоть что-то делать для блага семьи!

В моих ушах что-то громко зазвенело. Я почувствовал такую жгучую ярость, что не удивился бы, если бы из моих глаз и ушей хлынули потоки раскалённой лавы.

– Матушка пойдёт работать? Здесь? – я не узнавал звук собственного голоса. Да и взгляд мой, судя по осевшему на своё место Фрицу, был весьма красноречивым. – И ты хочешь, чтобы я вслед за ней стал унижаться перед местными необразованными оборванцами, которые всё, что умеют, – это колотить друг друга и толпиться в храмах? Чтобы я выпрашивал у них те копейки, что они называют деньгами? Чтобы платил втридорога за квартиру, которой в базарный день цена – один мой ботинок? Ты такого будущего для меня хочешь, папаша? А для своей жены? А для Эрика?

Фриц замер. Вокруг всё так же неслось и шумело. Видимо, подобное поведение на людях для местных – вариант нормы. Я же не хотел привыкать к подобным замашкам отчима. Чего доброго вскоре вместо стола окажется мой хребет. Или Эрика…

– Знаешь, что я тебе скажу, Рудольф, – Фриц достал из кармана несколько смятых купюр и придавил их опустевшей кружкой пива. Я скривился, но приготовился слушать. – Твоя матушка слишком сильно тебя бережёт. Думаешь, она не знает об отцовских часах, что ты утаил? Или о серебряной зажигалке? Или о тех деньгах, что ты тратишь на свои прогулки и праздное шатание? У тебя всегда был тыл. Тёплый дом, куда ты возвращался после нескольких недель пьянок с подпольщиками. Постель, в которой ты мог отдыхать после своих сомнительных приключений. Щедрый и полный денег кошелёк, что мог спонсировать тебя и всех твоих друзей…

Я закатил глаза так, что заболели веки.

– Так вот, Рудольф. Всё закончилось. Теперь мы живём в Цингусе. И у Александры больше нет возможности тебя оберегать. А у меня больше нет желания тебя защищать. Если ты не хочешь делить это испытание с нами – продай свои часы, садись на пароход и уезжай, куда глаза глядят…

Фриц поднялся из-за стола. Тот со скрипом пошатнулся и поехал в мою сторону. Я машинально подставил руку, избегая удара об угол.

– …плохие новости, что, куда бы ты ни уехал – прежней жизни там не будет, – бросил через плечо Фриц перед тем, как раствориться в толпе.

Какое-то время я ещё смотрел на плещущийся в бокале напиток. В горле было и без того горько. Затем я, наконец, встал и направился к выходу. Денег, оставленных Фрицем хватало, чтобы оплатить наш счёт и ещё прибавить сверху бледному официанту. Я пробрался к дверям и вышел на мокрую улицу. Вытянутые дома смотрели на меня тёмными чужими окнами, словно невидящими глазницами. Я побрел вперёд, не открывая зонта и не разбирая дороги.