Читать книгу Виктория. Тайны Салема XVII века - - Страница 6

Я стояла посреди тёмной комнаты, дрожащими пальцами держа плотный, слегка пожелтевший лист. Письмо дядюшки Томаса… адресованное некому Гидиону. Имя, которое я никогда прежде не слышала. Томас никогда не говорил о друзьях, о знакомых, о каком-то круге общения – он вообще жил скрытно, будто нарочно держал дистанцию даже от семьи. Но строки, что передо мной, прожигали сердце холодом. Он писал, что хочет рассказать мне нечто важное. Столь важное, что его могут схватить. Что времени у него мало. Я всегда знала, всегда чувствовала, что в нашей семье есть тайна. Ощущение странной недосказанности сопровождало меня с детства – какие-то шёпоты за дверями, тихие перебранки родителей, обрывающиеся стоило мне войти в комнату. Но никто, ни мать, ни отец, так и не решились открыть мне правду. А теперь выходит… Томас хотел. И именно поэтому звал меня в Салем.

Я села на край его кровати – скрипнули старые доски, будто протестуя против чужака в доме. Вскинула взгляд на полумрак комнаты, на вещи, в которых ещё витал его запах, его присутствие. А теперь… что? Что если я опоздала? Что если он уже… мёртв? Грудь сдавило так, что мне пришлось глубоко вдохнуть. Мысли метались в голове, как пули, рикошетя от стены к стене. Я должна чтото сделать. Должна хоть что-то понять. Найти Гидиона?

Но как? Я никого не знала в этом городе кроме Томаса. Никто не мог помочь в моей беде.

И тут воспоминание вспыхнуло неожиданно ярко – кусок детства, запах свежего хлеба, солнечный свет на запачканном мукой переднике. Пекарь.

Местный пекарь, добрый, мягкоголосый мужчина средних лет, который давал мне маленькие булочки «потому что дети должны улыбаться». Я помнила его руку, тёплую и огромную, протягивающую мне свежую буханку, помнила смех, скрытый под густыми усами. Он единственный, кого я знала и помнила в Салеме. Единственный, кто возможно смог бы мне помочь. Хотя возможно он уже тоже мертв, или переехал или просто работает на другом месте… Но во всяком случае нужно же с чего-то начать. Нужно попробовать его отыскать. Салем городок маленький и по идеи все люди должны друг друга знать, хотя бы заочно. Но за окном стояла глубокая ночь. Морозная, давящая, чужая. И идти сейчас по пустым улицам – безумие.

Я аккуратно сложила письмо, положила на стол и поднялась.

– Утром, – прошептала я себе. – Утром я пойду к нему. Это мой единственный шанс.

Я легла на его кровать, и холодное покрывало пахло пылью и чем-то ещё… почти незаметным, но тревожным.

Сон не шёл. Но я знала: утро неизбежно придёт.

Я проснулась ещё до рассвета – от тягучей тишины дома, от холода, который будто поднимался из половиц, и от той тревоги, что всю ночь лежала на груди тяжёлым камнем. Я почти не спала, лишь ворочалась, вслушиваясь в каждый шорох, будто надеялась услышать шаги Томаса… но дом упорно молчал. Покончив с сомнениями, я собрала волосы, накинула плащ и вышла наружу. Утро встречало меня сыростью, лёгким туманом, который стелился по земле, как молоко по столу, и дальним колокольным звоном.

Мне нужно было найти пекарню. Если она ещё существует. Если память меня не подвела. Я шла по узким улочкам Салема, сжимая в руках перчатки, будто это могло унять напряжение. Город будто только просыпался: кто-то выносил ведро с водой, кто-то запирал калитку, а кто-то уже стоял на пороге дома, провожая меня глазами. И глядели все. Так же, как когда-то в Конкорде – эти злые, цепкие взгляды, будто я была чужачкой, несущей разлад в их уютный мирок. Дети шептались и тыкали в меня пальцами, женщины перешёптывались, прикрывая рты платками, мужчины просто следили молча, оценивая, будто взвешивая меня на весах. Я уже давно привыкла к этому. Привыкла настолько, что даже не поднимала глаз. Разве что сжимала зубы чуть крепче.

Главная площадь – вот где должна была быть лавка. Я помнила её светло и почти тепло: запах хлеба, маленькие окошки, деревянную вывеску, которая скрипела даже в безветренную погоду. И когда я увидела знакомую форму крыши – у меня ёкнуло сердце. Та же лавка. Я уверенно зашла внутрь. Но… не тот человек. Внутри, за прилавком, стоял иссохший, словно высушенный солнцем, лысый мужчина лет тридцати четырёх, с редкой, неухоженной бородой. Он оторвал взгляд от буханок, которые перекладывал, и медленно поднял глаза на меня. Секунда – и в его взгляде вспыхнуло презрение. Настоящее, тяжёлое, как затхлый воздух подвала. Он окинул меня взглядом сверху вниз, будто я была мусором, случайно занесённым ветром в его чистую лавку. Он даже не попытался скрыть недовольство, когда я вошла.

– Чего тебе? – пробурчал он, будто я помешала ему перекладывать буханки.

Я открыла рот, но слова застряли где-то в горле. Хотелось развернуться и уйти – так, чтобы плащ задел его прилавок. Я уже повернулась к двери… но потом, сжав кулаки, вернулась обратно. Решительность переполняла меня. Нет. Я пришла за ответами.

– Послушайте… – сказала я тише, чем хотелось бы. – Раньше здесь работал другой пекарь. Мужчина средних лет, коренастый, с добрым лицом и светлой бородой. Он… он знал мою мать. Я хотела узнать, куда он делся.

Мужик прыснул смехом. Настолько резко, что изо рта вылетели влажные капли, упав прямо на буханку перед ним. Меня замутило.

Он хрипло откашлялся, будто его собственный смех его же и душил.

Я крепко стиснула зубы.

– Ну ты даёшь… – выдавил он, вытирая рот грязным рукавом.

Я бросила на прилавок небольшой мешочек. Внутри – декретные фунты: золотые монеты, которые колонисты чеканили по образцу английских гиней, только крупнее и тяжелее. Пальцы пекаря дернулись – так невольно тянется голодный к куску мяса.

– Я спрашиваю ещё раз, – сказала я ровно. – Где прежний пекарь?

Он      нахмурился,      будто      деньги      сделали      вопрос опасным. Помедлил. Почесал затылок. Потом прищурился:

– А ты кто вообще такая? Я тебя тут раньше не видел.

Я вдохнула, словно перед прыжком.

– Я… проездом, – медленно ответила я. – С континента.

Сказать «из Конкорда» было бы хуже – эти люди видят чужих насквозь.

Сказать «из Европы» – слишком громко, но он, кажется, не различал нюансов.

– А-а-а… – протянул он, и во взгляде на миг мелькнула алчность. – Многие хотят туда, за океан. Может, и мне подфартит… Я тоже пекарь отличный, знаешь? Лучше того старика. Намного. Хлеб у меня…

– Мне не ваш хлеб нужен, – перебила я жёстко. – И не вы.

Мне нужен он. По личным причинам. Либо вы берёте деньги и отвечаете…, либо я ухожу.

Жадность в нём победила. Он протянул толстые пальцы и цепко схватил мешочек.

– Ладно, ладно… – проворчал он. – Тот пекарь… Джонас, кажется. Да, Джонас Марлоу. Пару лет назад ушёл отсюда. Открыл свою лавку ближе к пирсу. Говорят, дела шли неплохо. – Он снова оглянулся на дверь и сказал, тише, – А здесь… здесь мы все на Фредди работаем. Вывеска одна, хозяин – другой.

Он пожал плечами, будто этим всё сказано. И я поняла – след ведёт к пирсу.

И к Джонасу Марлоу.