Читать книгу Вентура - - Страница 10

Мы доехали, и я увидел, где живет Алекс. Раньше я мог только догадываться, но теперь все стояло передо мной, большое и настоящее.

Его дом был внушительным – не просто коттедж, а солидное двухэтажное здание с аккуратным фасадом и высокими окнами. Все здесь говорило о деньгах, и говорило громко. Я и раньше знал, что его родители не бедствуют – хотя бы по тому самому «ягуару», на котором Алекс разъезжал по городу.

Мы вошли внутрь. Воздух пах средствами для уборки, едва уловимо, как в гостинице. В прихожей лежал паркет, отполированный до зеркального блеска, а не линолеум, как у большинства. Алекс не стал задерживаться в гостиной или предлагать чай – он кивнул, давая понять, что идем дальше, и провел меня через несколько комнат вглубь дома.

– Родителей нет?

– Мои родители едва в курсе, что я вообще жив.

– В смысле? – я не понял, шутит он или говорит всерьез.

– Укатили в Австрию полгода назад. Купили там дом с видом на Альпы. Больше не возвращались. Но я совершеннолетний. Так что с юридической точки зрения все нормально. Дом оплачен, счета приходят, карточка пополняется. Уборщица приходит раз в неделю, чтобы пыль протирать. Все по расписанию. Как в отеле, только без шведского стола. Можешь не беспокоиться, что нас кто-то потревожит, – добавил он. – Здесь, по сути, никого нет. Кроме меня и теперь – тебя.

Потолок в его комнате был обвешан гирляндой. Она шла по всему периметру, повторяя линию стыка стен и потолка, как яркий светящийся контур. На письменном столе лежала еще одна гирлянда. Черный провод свисал со стола и петлял по полу, а вилка без дела валялась рядом с розеткой.

– Зачем она тебе? Сейчас не Рождество, – сказал я.

– Чтобы хоть чем-то себя занять.

– И что ты с ней делаешь?

– Лампочка перегорела. А какая – не знаю. Поэтому я по очереди откручиваю каждую колбу и на ее место ставлю рабочую. После каждой замены включаю гирлянду в розетку. Как только гирлянда загорится, это будет значить, что я нашел нужный патрон и заменил его. Я прошел уже лампочек пятьдесят, но пока этого не произошло, – сказал он. – Вот такое занятие для рук.

– Странное занятие, – заметил я, просто чтобы поддержать разговор.

– А что странного делаешь ты?

– Я среднестатистический подросток. Я не делаю ничего странного.

– Если ты среднестатистический, как ты выразился, – он повернулся ко мне, – то ты обязан делать странности. Иначе не проходишь по возрасту.

Вопрос был не сложный, но я немного подумал. Не о том, прав ли он, а о том, стоит ли рассказывать. Иногда идея кажется тебе абсолютно нормальной, пока ты не произнесешь ее вслух.

– Иногда я наделяю вещи и события их вероятной биографией.

– Чего?

– Ну, смотрю на вещь и придумываю ей прошлое и будущее. Вот твой «ягуар», например. Мы верим, что жизнь машины начинается в тот момент, когда мы поворачиваем ключ в замке зажигания и увозим ее из салона. Но это не так. Это все равно что считать, что жизнь человека начинается с того дня, когда он с тобой знакомится. У него под капотом целая история, о которой ты не знаешь. Ты понимаешь через сколько прошла эта машина, перед тем, как попасть к тебе в руки? До этого она полгода простояла в салоне, и ее дверьми хлопнули ровно сто тридцать семь раз. На ее сиденье садился мужчина, который долго крутил руль, представлял себя на трассе, а потом купил «порше». А до этого ее изготовили на заводе в Великобритании. Но перед этим она была просто грудой металла. Ее везли в трюме корабля, который шел из Бразилии. А до корабля «ягуар» был частью скалы. Глыбой руды в глубоком карьере, где работали люди. Один из них, может быть, в обеденный перерыв прислонился к ней спиной, пока ел бутерброд. Это было первое человеческое прикосновение в жизни этой будущей машины. Все эти фрагменты – скала, корабль, завод, салон, тридцать семь несостоявшихся владельцев – все они существуют в твоем автомобиле.

– И что с того?

– Ничего. Абсолютно ничего. Это просто мысли. И ничего больше.

– А, я понял. Ты просто слишком много переварил той ерунды, которую мистер Филлер скармливает нам на литературе. «О, вглядитесь в сущность вещей!» Не, слушай, я вот вглядываюсь в этот пульт от телевизора. Его глубокая биография – это то, что я не мог найти его два дня, а он, оказывается, все это время лежал под котом. Этот жиртрес может не вставать с места неделями, если его миску не трогать, – Алекс сделал паузу. – Но это же неправда. То, что ты думаешь об этих вещах.

– Дело не в том, правда это или нет. Потому что все, что мы думаем о чем-либо – это неправда. Мы никогда не знаем правды, а знаем только то, что решаем о них подумать.

– Ладно, – сказал он. – Допустим. А что насчет гирлянды? – он ткнул пальцем в сверкающие лампочки на потолке. – Какая у нее вероятная биография?

– Возможно, – начал я, – она провела предыдущую жизнь в рождественском украшении большого универмага и видела тысячи восторженных лиц. А теперь она здесь, в твоей комнате, и ей приходится мириться с тем, что ты повесил ее под потолком, и часто забываешь включать. Может, она скучает по тому шуму и блеску. А может, наоборот, ей нравится покой.

Алекс поднял одну бровь. Он не выглядел насмешливым, скорее заинтригованным.

– Ты думаешь, у этих вещей есть душа?

– Нет, – ответил я. – Я думаю, у них есть контекст. Как у людей. Ты же не просто Алекс. Ты сын своих родителей, друг своих друзей, ты сумма всего, что с тобой случилось.

– А возможно, что это окажется правдой? Ну, то, что я о них подумаю.

– В целом, в этой стране возможно все. Только если это не поднятие зарплаты.

– Ладно, – он вздохнул. – Это достаточно странно. Ты принят.

– Куда?

– В мой клуб «сдвиг по фазе».

– Правила есть?

– Членство бесплатное, но есть условие: не быть Ником Своном.

– С этим я справлюсь. А есть еще члены клуба?

– Ты прекрасно знаешь, что нет.

– Значит, я первый? – уточнил я, стараясь, чтобы голос прозвучал не как жалость.

Он кивнул, глядя в пол, а потом резко поднял голову, и в его глазах вспыхнула новая идея.

– Правило номер два, – объявил он. – Мы должны заниматься делом. Не говорить, а делать.

– А правило «не быть Ником Своном»?

– То было вступительное. Оно уже не важно. Теперь важно правило номер два. И номер три.

– И каков же он, номер три?

– Правило номер три, – Алекс выдержал драматическую паузу, щелкая выключателем, так что комната погрузилась в темноту, освещенную лишь мерцающими огоньками. – Раз уж ты теперь официальный член, то должен пройти обряд инициации.

– Обряд? – я с некоторой тревогой посмотрел на гирлянду, словно ожидая, что сейчас придется с ней танцевать или давать ей клятву верности.

– Ты должен признать одну вещь, – сказал он.

– Какую?

– Что этого разговора не было.

– То есть?

– Именно так. Я сказал, что напишу заявление на Свона, а ты меня отговорил. Но ты не приезжал ко мне домой и не разговаривал со мной. Ты просто… почувствовал, что я этого не сделаю. Или я передумал сам. Неважно. Этого разговора не было.

Я ждал, что он продолжит и объяснит, а он ждал, что я спрошу сам. И я спросил:

– Почему?

– Потому что, если я напишу заявление, все станет официальным. А официальное – это когда начинают жалеть. Когда учителя смотрят как на жертву. Когда Ник получит наказание, но все равно останется Ником Своном – с его свитой, с его репутацией и правом быть тем, кто он есть.

– Значит, ты не будешь писать заявление?

– Тебя волнует только это?

– Нет.

– Да, – не согласился Алекс. – Ты здесь для того, чтобы не влетело твоим друзьям.

– Не совсем так. Я здесь для того, чтобы объяснить тебе то, что ты и так понимаешь, но не делаешь. Ты боишься стать в этой истории «жертвой Свона». Надпись на лбу, которую не стереть. И ты прав. После заявления ты навсегда будешь тем парнем, которого избил Ник Свон. А он – тем парнем, который тебя избил. И все.

– И что предлагаешь?

– Если хочешь, чтобы эта надпись была не про жертву, а про что-то другое, то и действовать нужно иначе.

– Например?

– Например, перестать быть мишенью.

Он резко встал и прошелся по комнате.

– О, отлично! Спасибо, капитан Очевидность! Я просто возьму и перестану. Может, еще каратэ изучу за одну ночь?

– Нет, – я тоже поднялся. – Речь о том, чтобы он потерял к тебе интерес. Такие как Ник, Сэм и остальные питаются страхом и вниманием. Ты даешь им и то и другое. Ты скрываешься, угрожаешь заявлением… это все – реакции. Сейчас все его действия – это твой центр вселенной. Ты строишь вокруг него свои маршруты и мысли. Перестань. Кем ты хочешь быть в этой истории?

– Я хочу, чтобы он отстал!

– Он не отстанет, – сказал я спокойно, – пока ты реагируешь. Ты думаешь, он избил тебя потому, что ты ему как человек не нравишься? Нет. Он сделал это, потому что увидел в тебе идеальный объект для демонстрации силы. Ты один и всерьез угрожаешь полицией – это высшая форма признания его власти. Ты подтверждаешь его статус каждым своим действием. Ему нужна реакция. Не давай ее.

– Он просто станет злее.

– Возможно. Но что он будет делать? Побить тебя снова? Ты уже прошел через это. А после второго, третьего раза это станет скучным даже для его свиты. Потому что не будет главной награды – страха. Будет только парень, который странно спокойно принимает побои. И это уже не делает Ника крутым, это делает его неадекватным. Тираном, который бьет без причины. А тиранов рано или поздно низвергают.

– Легко говорить, когда тебя не мочат по лицу. Думаешь, я не пробовал не реагировать? Первый раз, когда он меня толкнул, я просто прошел мимо. Второй раз, когда он выбил у меня из рук телефон, я просто поднял его. А в третий раз он избил меня именно за это. За то, что я «воображаю», что могу его игнорировать.

Вдруг пришло чёткое осознание: все мои умные рассуждения были лишь теорией, пустыми словами. Я говорил как человек, который наблюдает за дракой с безопасных трибун. Я вижу удары, слышу звуки, могу даже прокомментировать, кто прав, а кто нет. Но я никогда на самом деле не буду знать, каково это – быть на этой арене. А передо мной сейчас был именно такой человек. Я стоял перед ним с его болью, которую я только что обесценил своими рациональными схемами.

Да, – согласился я. – Это действительно звучит как дешевая рекомендация из журнала для подростков. В твоей ситуации мой совет – дерьмо.

– Не дерьмо, – сказал Алекс тише, почти про себя. – Просто не хватает чего-то, какой-то детали.

– Послушай: Ник не такой каким кажется, у него несколько версий. Ты видел худшую. Просто она преобладает, но она не единственная.

Алекс перестал ходить по комнате и уставился на меня.

– О, начинается, – он язвительно усмехнулся. – Сейчас ты расскажешь, какой он на самом деле «хороший парень», который кормит бездомных котят и просто срывает зло из-за сложной домашней обстановки.

– Я не буду этого говорить, потому что для тебя это не имеет никакого значения. Неважно, какой он там на самом деле. Важно, какой он по отношению к тебе. И в этой версии он мудак.

Я сел на ковер рядом с его кроватью.

– Но я к чему, – продолжил я, подбирая слова. – Ты говоришь, что не хватает детали. Так вот она. Ты знаешь, что он нападет, если ты его проигнорируешь, а он знает, что ты знаешь. Это замкнутый круг. А что, если сделать что-то совершенно непредсказуемое?

– Например, выучить каратэ все-таки? – предположил Алекс.

– Например, прийти к нему самому и сказать: «Слушай, Ник, давай договоримся».

– О чем договоримся? О том, как он будет меня бить – по расписанию или по настроению?

– Физически побил тебя не Ник, – поправил я.

– В этот раз – да. Но лишь потому, что мог кто-то увидеть, а он, гаденыш, осторожный.

– Ты хочешь, чтобы он оставил тебя в покое. Он хочет… ну, давай подумаем. Чего хочет Ник Свон?

– Моей смерти.

– Я так не думаю.

– Он хочет быть крутым.

– Вот это уже похоже на правду.

– И он им является для всех в школе. Так о чем нужно договориться?

– Для начала нужно сказать правду: «Слушай, Ник, я понимаю, ты хочешь выглядеть крутым перед своими. Без проблем. Но это уже пройденный уровень. Все уже видели, как ты меня бьешь. Повторение – признак отсутствия фантазии». Он что-то скажет. Обязательно что-то скажет, чтобы вывести тебя из равновесия. А ты ответишь что-то абсолютно нейтральное. Например: «Я подумаю об этом». Или просто: «Ладно».

– Ладно? – он фыркнул.

– Не «ладно» в смысле согласия. А «ладно» в смысле «я тебя услышал, и мне неинтересно это обсуждать».

– Есть правило номер четыре, – внезапно объявил Алекс.

– Я слушаю.

– Члены клуба не обсуждают стратегию с противником. То есть, с тобой. Потому что ты его друг. Все, что ты говоришь, может быть диверсией.

– Я его друг? – уточнил я.

– А кто же еще? – Алекс скрестил руки на груди. Он снова отдалился, стена выросла между нами мгновенно. – Вы тусуетесь вместе. Вы вместе смеетесь над одними и теми же шутками. Ты стоишь рядом, когда он творит свое дерьмо. Может, ты и не бьешь, но ты часть его свиты.

– Я не часть свиты.

– Неважно, – отрезал Алекс. – Важно, где ты стоишь. И ты стоишь на той стороне забора. Так что твои советы, какими бы хорошими они ни казались, – это советы с той стороны. А по эту сторону забора у нас правило номер четыре.

Я был изгнан из его клуба, едва успев в него вступить. Вернее, он просто показал мне, что мое членство было иллюзией. Я не знал, что ответить. Что я мог сказать? «Извини, что я друг твоего обидчика? Извини, что я никогда публично не осуждал его? Извини, что я как они?» Но я и не как они и не как он. Я был где-то посередине, в подвешенном состоянии.

Я приехал, чтобы отговорить его от заявления, и добился только того, что он окончательно записал меня в стан врага.

Мысленно я уже составил фразы для Ника: «Слушай, я пытался, но он упертый псих». Это сработало бы. Ник бы хлопнул меня по плечу, сказал «норм», и моя жизнь вошла бы в привычную колею. Но в тот момент эта перспектива показалась мне отвратительной. Мне вдруг отчаянно захотелось оказаться за дверью этой комнаты.

– Я понимаю, – единственное, что я мог сказать.

– Вот и славно. – он кивнул, и его поза немного расслабилась. – Значит, ситуация патовая. Ты хочешь, чтобы я не писал заявление. Я хочу, чтобы Ник отстал. Твои советы, с твоей же точки зрения, теперь нелегитимны. Вопрос: что делать?

Он сделал паузу, давая мне понять, что вопрос риторический.

– Я придумал, – объявил Алекс, и на его губе дрогнул подобие улыбки. – Ты поможешь мне, а я сделаю то, что хочешь ты.

– Что значит «помогу тебе»?

– Ты можешь убедить его оставить меня в покое. Скажи, что видел, как директор разговаривал с моим отцом. Или что кто-то снимал Ника на телефон в тот раз. Или что избиение того, кто не сопротивляется – это уже не круто, а жалко. Придумай что-нибудь. Ты же умеешь придумывать вероятные биографии. Придумай вероятное будущее, в котором ему невыгодно меня трогать.

– Я уже говорил, Ник меня не послушает, – сказал я, посмотрев на его синяк под глазом, который уже желтел, и на его комнату, залитую мерцающим светом, который делал ее похожей на бункер. Мне было немного жаль Алекса, но я ничем не мог ему помочь. Если я скажу Нику, что Алекс хочет обнародовать ту запись с видеорегистратора, это только ухудшит ситуацию. Типа «у тебя есть компромат? Так я сейчас приду и выбью из тебя и его, и все твои зубы». Он начнет не отступать, а добивать активнее, чтобы запись точно никуда не ушла. Если я просто попрошу его забить на Алекса, это будет выглядеть неестественно. Почему я, который всегда держался в стороне, вдруг вступаюсь именно за него? Он мгновенно свяжет нас в одну связку. И решит, что раз уж Алекс обзавелся «адвокатом», то он опаснее, чем кажешься. Вопросов будет куда больше, чем ответов: «А что, вы теперь друзья? Он тебе должен? Вы что-то замышляете?». – Ладно, – сказал я. – Не «ладно» в смысле согласия. А «ладно» в смысле «я тебя услышал, и, возможно, попытаюсь это сделать».

Он кивнул, и по его лицу было видно, что он доволен. Наше обсуждение закончилось, и мы пришли к согласию. Я получил именно то, за чем сюда приехал – главную цель своего визита. Теперь я мог быть уверен: заявление в полицию он писать не будет, если я выполню свою часть сделки. Я встал со стула, собираясь уходить. Комната освещалась только гирляндой с разноцветными лампочками, которые мигали неровным светом. Когда я поднялся, тень от этого мерцания резко дернулась и упала на стену. Она казалась неестественно длинной, кривой и уродливой, будто бы это был не мой силуэт, а какое-то другое, искаженное существо, которое поползло по обоям следом за мной. Алекс тоже поднялся, чтобы проводить до выхода. Он ничего не сказал на прощание, просто открыл дверь и остался стоять в проеме. Я вышел на улицу не оборачиваясь.