Читать книгу Трон трех сестер. Яд, сталь и море - - Страница 28

Сумерки на границе были не синими, а грязно-серыми. День угас, так и не разгоревшись, уступив место сырой, промозглой ночи.

Кавалькада остановилась у приземистого, покосившегося строения, которое гордо называлось «Постоялый двор "У Крайнего Камня"». Дальше, за черной полосой леса, начинались спорные земли. Дикие земли. Владения северных кланов.

Князь, не глядя на дочь, распорядился насчет комнат и скрылся в лучшей из них, приказав принести ужин туда. Элиф досталась конура под самой крышей.

Когда дверь за ней закрылась, она прижалась к ней спиной, пытаясь перевести дух. Но дышать было нечем.

Комната была крошечной, с низким потолком, о который она чуть не ударилась головой. Стены, сколоченные из грубых досок, были покрыты пятнами плесени и жира. В углу стояла кровать с соломенным матрасом, накрытая засаленным одеялом, к которому страшно было прикасаться.

Но хуже всего был запах.

Пахло кислым, пролитым пивом, застарелым потом, мочой и жареным луком. Этот запах въелся в дерево, в пол, в саму суть этого места. Это был запах безнадежности и дешевого забытья.

Элиф не стала раздеваться. Она даже не сняла грязный дорожный плащ. Сняв лишь промокшие насквозь сапоги, она села на край кровати, поджав ноги, словно боялась, что из щелей в полу полезут крысы.

Она задула сальную свечу – темнота казалась чище, чем то, что она освещала.

Но темнота не принесла тишины.

Стены здесь были тонкими, как пергамент. Они не защищали ни от холода, ни от звуков чужой жизни.

Снизу, из общего зала, доносился гул голосов, взрывы пьяного хохота и стук кружек. Там солдаты её отца пропивали жалованье вместе с местными бродягами, празднуя, что завтра избавятся от обузы.

Слева, за дощатой перегородкой, кто-то храпел так, что вибрировал пол.

Но страшнее всего было справа.

Оттуда доносился ритмичный, скрипучий звук старой кровати. Скрип-скрип-скрип. Тяжелое мужское дыхание и глухие удары тела о тело. А затем – женские стоны. Это не были стоны наслаждения, о которых писали в любовных романах из отцовской библиотеки. Это были звуки грубой, торопливой работы. Или животной страсти, в которой не было ни капли нежности, только трение и пот.

– Давай… повернись… – прорычал мужской голос за стеной, и за этим последовал звук пощечины и вскрик.

Элиф закрыла уши ладонями и зажмурилась.

Во дворце её оберегали от этого. Она жила в башне из слоновой кости, где слуги ходили бесшумно, а запахи были цветочными. Отец хотел, чтобы она оставалась чистой монетой для торгов.

Но теперь покров был сорван. Вот она, настоящая жизнь на границе. Грязь, насилие, похоть, дешевое пиво.

Она убрала руки от ушей. Нет. Она не будет прятаться. Ей нужно привыкать. Туда, куда её везут, будет еще хуже. Там правят мужчины, которые берут то, что хотят, и не спрашивают разрешения.

«Я еду в ад, – подумала она, глядя в темноту. – Но я не обязана быть грешницей, которую варят в котле. Я могу стать чертом с вилами».

Её рука скользнула в вырез платья, под тугой корсаж. Пальцы коснулись холодного металла.

Она вытащила маленький нож.

Он выглядел смешно в сравнении с мечами и топорами, которые носили её охранники. Узкое лезвие, не длиннее пальца, костяная ручка. Отец использовал такие ножи для заточки гусиных перьев в кабинете. Канцелярский инструмент. Вещь для того, кто пишет приказы, а не для того, кто убивает.

Но лезвие было острым, как бритва. Элиф сама точила его о камень камина последние три ночи.

Она провела большим пальцем по плоской стороне стали. Металл холодил кожу, даря странное успокоение. Это была единственная вещь в мире, которая принадлежала ей. Не отцу, не мужу, не Ярлу. Ей.

За стеной кровать скрипнула в последний раз, раздался протяжный, утробный стон, и всё стихло, сменившись тяжелым сопением.

Элиф сжала рукоять.

Её пальцы были тонкими, а запястья хрупкими. Она не сможет победить в бою на мечах. Она не сможет удержать лошадь, как Стен.

Но чтобы вонзить это жало в яремную вену или в глаз, много силы не нужно. Нужно только, чтобы враг подошел достаточно близко. Нужно только, чтобы он перестал видеть в ней угрозу.

– Ярл Гримм, – прошептала она в спертый, вонючий воздух комнаты. – Сыновья. Дикари.

В её воображении вставали огромные фигуры в шкурах, о которых рассказывал Кай. Медведи, пожирающие плоть.

– Пусть приходят, – продолжила она беззвучно. – Пусть думают, что я – залог мира. Что я – белая голубка, которую можно ощипать.

Она поднесла лезвие к глазам, ловя в нем тусклый отблеск луны, пробивающийся сквозь щель в ставне.

– Я не буду овцой. Я буду костью у них в горле. И если мне суждено умереть на Севере, я заберу кого-нибудь с собой.

Элиф вернула нож на место, к сердцу. Лезвие неприятно уперлось в ребро, но эта боль отрезвляла. Она легла на грязное одеяло, свернувшись клубком, но не закрыла глаза.

В эту ночь на постоялом дворе умерла напуганная принцесса, и начала рождаться та, кому суждено переписать законы крови.

Вот полные версии девятнадцатой и двадцатой глав. Это кульминация первой арки: последняя ночь в «цивилизованном» мире, который оказывается не менее грязным, чем дикий, и финальная сцена продажи, где героиня сталкивается со своим роком.

Глава 19: Последний ночлег

Граница цивилизованного мира пахла скисшим пивом, плесенью и чужим потом.

Постоялый двор «Последний приют» стоял на самом краю Княжества, там, где мощеную дорогу сменяли разбитые лесные тропы, ведущие в Ничейные Земли. Здание покосилось, бревна почернели от дождей, а вывеска скрипела на ветру, словно висельник.

Князь выкупил весь второй этаж, но тонкие дощатые стены не могли защитить от звуков и запахов первого этажа, где гуляли наемники и местные пьяницы.

Комната, в которую втолкнули Элиф, была чуть больше тюремной камеры. Низкий потолок давил на плечи. Единственное узкое окно было затянуто промасленным бычьим пузырем вместо стекла, отчего свет луны проникал внутрь мутным, желтушным пятном.

Элиф не стала раздеваться. Она даже не сняла сапог. Она села на край узкой кровати, накрытой колючим одеялом, от которого несло псиной.

Спать было невозможно.

Внизу гремела посуда и ревели пьяные голоса. Но страшнее было то, что происходило за тонкой стеной соседней комнаты.

Там никого не убивали, но звуки были похожи на пытку. Скрип старой кровати – ритмичный, натужный визг пружин. Тяжелое, звериное рычание мужчины и вскрики женщины. Это не были стоны любви, о которых писали в маминых романах. Это были звуки грубой, механической случки, где удовольствие получает только один, а второй просто терпит.

– Давай… повернись… – глухой удар, шлепок ладони о тело. Женский всхлип.

Элиф сидела, обхватив себя руками. Всю жизнь во дворце её берегли от этой стороны жизни. Ей говорили о благородстве, о рыцарях, о чистоте брака. А реальность оказалась вот здесь, за гнилой доской стены: пот, скрип, насилие, проданное за медяк или взятое силой.

Варвары будут такими же, подумала она. Только хуже. Их не будут сдерживать ни тонкие стены, ни законы.

Страх попытался подкатить к горлу ледяным комом, но Элиф задавила его в зародыше. Страх парализует. А ей нужно было двигаться.

Она медленно расшнуровала корсаж дорожного платья. Засунула руку глубоко за пазуху, туда, где к полоске льняной ткани был пришит её секрет.

Лезвие тускло блеснуло в полумраке.

Это был маленький нож. Им затачивали перья для письма. Тонкая сталь, рукоятка из слоновой кости. Смешное, игрушечное оружие против мечей и топоров, с которыми её, вероятно, встретят северяне.

Но он был острым.

Элиф провела большим пальцем по лезвию. Выступила капелька крови, и резкая боль отрезвила мысли, заглушив стоны за стеной.

– Они могут купить моё тело, – прошептала она, обращаясь к ножу, как к единственному другу. – Они могут назвать меня женой, рабыней или скотиной.

Она вспомнила лицо Кая, жующего яблоко. Вспомнила дрожащие руки отца. Вспомнила похоть в глазах конюха Стена.

– Но я не буду овцой, которую ведут на бойню без звука.

Она крепко сжала рукоять. Если придется – она использует его. Против врага, если он будет неосторожен. Или против себя, если участь окажется страшнее смерти. Но она не будет просто лежать и терпеть, как та женщина за стеной.

Элиф спрятала нож обратно, ближе к сердцу. Скрип кровати за стеной затих, сменившись грубым храпом. Наступало утро – день, когда её жизнь закончится и начнется что-то иное.