Читать книгу Полли в роли охотницы за привидениями - - Страница 2

Если жизнь – сцена, то Фёдор Игнатьевич был суфлёром, которого ненавидят все актёры без исключения. Он не подсказывал текст – он диктовал его. Монотонно, без единой эмоции, как будто зачитывал устав гарнизонной службы 1943 года.

Мы стояли в его «каптёрке» – крошечной комнатке у самого входа в ДК «Рассвет», пропахшей махоркой, варёной картошкой, салом, чесноком и пылью. Он был невысок, коренаст, с лицом, вырубленным из старого дуба. Его глаза, цвета мутного янтаря, изучали меня с таким выражением, будто я был не новым сотрудником, а особенно наглым видом плесени, появившейся на его стенах. Я чихнула.

– Ключи, – произнёс он, и это прозвучало как «К оружию».

Он снял с гвоздя чугунную связку, от которой, мне показалось, пахнуло железным веком. Ключи были всех форм и размеров: от ржавых гигантов до маленьких, похожих на зубки.

– Главный вход. Чёрный ход со двора. Бойлерная. Подсобки на втором этаже. Кабинет директора – он заколочен, но ключ есть. Кладовка с реквизитом. Не потеряйте.

Он бросил связку на стол между нами. Звон был такой, словно упали доспехи.

– Обход. Каждые два часа. Отсюда, – он ткнул толстым пальцем в самодельную схему на стене, испещрённую крестиками и кружочками, – и до чердака. Чердак не открывать. Там голуби. И стройматериалы.

Я кивала, стараясь придать лицу выражение внимательной серьёзности, какое бывает у разведчиков перед заданием. Внутри же всё ликовало. «Чердак не открывать» – это же прямая отсылка к готике! Там наверняка пыльные сундуки, портреты с выколотыми глазами или, на худой конец, скелет того самого бухгалтера, который исчез в семидесятых!

– Освещение, – продолжил Фёдор Игнатьевич, его голос прорезал мои фантазии как тупой нож. – На ночь – только дежурные лампы в коридоре. В зале не включать. В кабинетах не включать. Экономьте. Муниципальное имущество.

– Но как же… видеть? – выдавила я, представив себя блуждающей в кромешной тьме с единственной свечой (это было бы идеально, но практичность взяла верх).

– Фонарь вам выдали, – он кивнул на здоровенный советский аккумуляторный «Луч», похожий на миниатюрную бомбу. – Заряжен. Хватит. Если шумите – слышно. Если светите где не надо – видно. Я живу через дорогу.

Последняя фраза прозвучала не как информация, а как приговор. Его жёлтые глаза вперились в меня. В них читалась вековая усталость от всего живого, и особенно – от молодого, глупого и полного энтузиазма.

– Основная задача, – он сделал паузу, давая словам нужный вес, – никого не впускать. И ничего не выпускать. Крадут. По мелочи. Гвозди, шурупы, старые тряпки. Бомжи, алкаши, подростки. Увидели чужого – не геройствуйте. Звоните. Вот номер.

Он швырнул мне обрывок календаря с написанным шариковой ручкой номером.

– А в милицию? – спросила я, представив себя отважно задерживающей злоумышленника с помощью фонаря-бомбы.

Фёдор Игнатьевич фыркнул. Это был короткий, сухой звук, полный презрения ко всей правоохранительной системе.

– До них дозвонишься? У них дела. А мне потом убирать. Лучше позвоните мне.

Он тяжело поднялся.

– Смена с семи. Я приду в семь утра. Сдадите ключи, доложите об обходах. Если что-то сломалось, утекло или пропало – пишите в журнал. Вот.

Он ткнул рукой толстую, заляпанную кляксами тетрадь на столе.

– Всё.

Это было не вопрос. Это был приговор. Инструктаж окончен. Я – принята в должность ночного стража Забвения.

– Спасибо, Фёдор Игнатьевич, – сказала я почтительно, беря в руки холодную тяжесть ключей. – Я исполню свой долг.

Он взглянул на меня так, словно я только что объявила, что буду охранять ДК, читая сонеты Шекспира голубям на чердаке. Пожав плечами, он надел телогрейку.

– Главное – не навредите, – буркнул он и вышел, хлопнув дверью.

Я осталась одна. В тишине каптёрки, нарушаемой лишь тиканьем огромных настенных часов с отвалившейся секундной стрелкой. Связка клюшей лежала в моей ладони, холодная и многообещающая. Я сжала её. Звон был уже не грузным, а мелодичным. Звоном власти. Звоном тайны.

«Ничего не выпускать», – повторила я про себя. Он, конечно, имел в виду гвозди и бомжей. Но я-то знала: в таких местах всегда есть что-то большее. Какая-то энергия. Память. Призрак.

Я вздохнула, полной грудью вдохнув запах старой пыли и махорки. Это был запах истории. МОЕЙ истории. Фёдор Игнатьевич думал, что дал мне инструкцию. А на деле он вручил мне первый акт пьесы. И я была готова сыграть свою роль безупречно.

Тиканье часов теперь казалось не просто звуком, а отсчётом времени до начала действия. До моей первой ночи в роли Хранителя Тайн.