Читать книгу Полли в роли охотницы за привидениями - - Страница 7

Следующий день я встречала в состоянии приятной внутренней взвинченности. Мир обыденности – пыльные автобусы, очередь в «Пятёрочке», промозглый ветер с промзоны – казался теперь лишь декорацией, ширмой, за которой разворачивалась настоящая, полная тайны жизнь. Моя жизнь.

Я пыталась поделиться своим открытием с Валентиной Степановной, забежав за пельменями.

– Бабуль, представляешь, там дух актрисы! Шепчет! – выпалила я, едва переступив порог.

Она посмотрела на меня поверх очков, медленно помешивая ложкой в кастрюле.

– Это который цемент уволок? Хорош дух. Хозяйственный. На том свете, видать, ремонт.

Больше я не пыталась. Проклятие непонимания – обычный удел гениев и провидцев.

Вечером, перед сменой, я нарядилась. Не в телогрейку, а в свой самый драматичный чёрный свитер с высоким воротником, который делал меня похожей на юного готического поэта, слегка обветренного на подмосковных сквозняках. Сегодняшняя ночь была не просто работой. Это была встреча.

И встреча не заставила себя ждать. Только я разожгла в каптёрке маленькую, трещащую электроплитку, чтобы вскипятить чайник, как в дверь постучали. Не так, как стучит Фёдор Игнатьевич (удар грома), а робко, но настойчиво.

Сердце ёкнуло. Неужели она? Материализовалась?

– Войдите, – сказала я голосом, сорвавшимся на шепот, и поправила воротник.

Дверь открылась, и в проёме возник Серёга. В своей неизменной полицейской куртке, с уставшим, но тёплым лицом. В руке он держал бумажный пакет, от которого вкусно пахло жареным тестом.

– Привет, Поля. Проходил мимо, – сказал он просто и вошёл, будто так и было заведено последние лет десять.

Моё возвышенное настроение слегка обмякло, как воздушный шарик, но не лопнуло. Серёга был частью того другого, плоского мира, но он был свой. И пирожки он приносил всегда вовремя.

– О, Серёг! – воскликнула я, принимая пакет. Запах чебурека на мгновение перебил запах тайны. – Ты как раз к моему первому акту!

Он сел на табурет, заняв почти всё свободное пространство каптёрки, и огляделся. Его взгляд, привычный выискивать нарушение, скользнул по моему блокноту, раскрытому на странице с зарисовкой балкона и надписью «Алиса (?)», по томику Островского, по электроплитке, включенной в тройник через три удлинителя (нарушение правил пожарной безопасности).

– Охраняешь? – спросил он, снимая шапку и проводя рукой по коротко стриженым волосам.

– Не просто охраняю, – таинственно ответила я, откусывая чебурек. Горячий жир обжёг губу, но я сделала вид, что не замечаю, сохраняя многозначительное выражение. – Здесь, Серёг, творятся тёмные дела. Дела, уходящие корнями в прошлое.

Он медленно кивнул, не отрывая от меня взгляда. В его карих глазах читалась знакомая смесь терпения, усталости и лёгкой тревоги.

– Мешок цемента, значит, тоже в прошлое ушёл? – уточнил он практично.

– Цемент – это лишь верхушка айсберга! – парировала я, махнув рукой. – Это знак. Сигнал. Как первая нота в симфонии ужаса.

– Понятно, – сказал Серёга. Он никогда не спорил. Он принимал информацию к сведению, как принимал рапорты о разбитых фонарях или гуляющих без поводка собаках. – А конкретнее?

Я колебался секунду. Сказать ему про Алису? Он же практик. Материалист. Он начнёт говорить про сквозняк и голубей. Но мне вдруг страшно захотелось, чтобы хоть кто-то из его мира признал мою правду.

– Здесь… обитает сущность, – выдохнула я, понизив голос. – Дух актрисы. Трагически погибшей. Она не упокоена. И она… говорит со мной.

Я ждала смеха, скептической усмешки, отеческого похлопывания по плечу. Но Серёга просто внимательно смотрел на меня. Потом его взгляд скользнул к потолку, к старой трещине, пересекавшей угол, и обратно ко мне.

– И что она говорит, твоя… сущность? – спросил он нейтрально.

– Пока шепчет. Отрывки. Из классики. Но я чувствую – она хочет большего. Контакта. Она ищет помощи, – я проникновенно посмотрела на него. – Это же чистый водевиль! Только трагический!

Серёга вздохнул. Это был не раздражённый вздох Фёдора Игнатьевича, а какой-то очень глубокий, изношенный.

– Поля, – сказал он мягко. – Ты тут одна ночами. Старое здание. Скрипит всё, гудит. Бабка тебе наболтала, а ты впечатлительная. Лучше скажи – трубы текут? Плитка в туалете не отвалилась? Окна целы?

Он думал о её безопасности. Всегда думал о её безопасности, а не о тайнах мироздания. Это было трогательно и в высшей степени раздражающе.

– Всё цело! – с вызовом ответила я. – И это не бабкины сказки! Я сама слышала!

– Хорошо, слышала, – покорно согласился он. – Только… если что – не геройствуй, ладно? Не надо с призраками в рукопашную. Позвони. Мне. Даже если… послышится что. Окей?

В его голосе прозвучала такая незащищённая, глупая забота, что мне на миг стало стыдно за свой пафос. Но только на миг.

– Тёмные дела, Серёг, – повторила я загадочно, откусывая ещё кусок чебурека. – Не для участковых.

Он снова кивнул, поняв, что дискуссия закрыта. Потянулся за шапкой.

– Ладно. Я пойду. Будь осторожней. И… плитку эту выключай, когда докипятишь, а то спалить можешь не только чайник.

– Спасибо за еду, – сказала я уже обычным голосом.

– Не за что, – он уже был в дверях, но обернулся. – Поля… балкон там у вас, говорят, аварийный. Не лазай, а?

Дверь закрылась. Я осталась одна, доедая чебурек. Его визит внес диссонанс. Он принёс с собой запах улицы, простые заботы и этот невыносимо тёплый, практичный взгляд, который видел во мне не исследователя потустороннего, а вечно замерзающую, вечно голодную и вечно влипающую в истории Полю.

Я отряхнула крошки с чёрного свитера. Нет. Он не понимал. Не мог понять. Его мир был слишком тесен для таких открытий.

Но что-то в его последних словах засело в мозгу. «Балкон аварийный». И его взгляд, когда он это говорил… не просто забота. Была в нём тень чего-то ещё. Опасения? Неужели он, в своей полицейской простоте, тоже чувствовал, что с балконом что-то не так? Не мистически, а по-мужски, по-рабочему?

Я отбросила мысль. Нет, конечно. Он просто перестраховывался. Как всегда.

Допив чай, я бросила взгляд на чёрную дверцу в зале, едва видную из приоткрытой двери каптёрки. Там, наверху, ждала меня не упокоенная душа. А здесь, в мире живых, обо мне беспокоился участковый Ковальчук. Было даже немного приятно. Как в хорошем спектакле – трагическая героиня и её верный, но непонятливый оруженосец.

Теперь можно было выходить на сцену. Второй акт начинался.