Читать книгу Полли в роли охотницы за привидениями - - Страница 3

Семь часов вечера. Я переступила порог «Рассвета» одна. Фёдор Игнатьевич, бросив последний каменный взгляд, ушёл, хлопнув тяжелой дверью. Звук защелкивающегося замка прозвучал для меня как удар в гонг, открывающий спектакль. Тишина, которая опустилась вслед за этим, была не пустой. Она была густой, тягучей, словно застоявшийся театральный занавес.

Мой «Луч» вырезал во тьме коридора дрожащий конус света. Пыль кружилась в нем, как загипнотизированные мотыльки. Я сделала первый шаг. Скрип паркета под ногой прозвучал так громко, будто я раздавила хрустальный бокал. Я замерла, прислушиваясь к эху. Здание дышало. Оно было живым. Я это чувствовала.

«Работа актёра начинается с магического «если бы»», – процитировала я про себя Станиславского, чья книга торчала у меня из кармана телогрейки, выданной Фёдором Игнатьевичем (пахла она, кстати, нафталином и безнадёгой). Если бы я была не Полли Савиновой, ночным сторожем, а Хранителем Тайн этого места? Если бы эти стены помнили не собрания парткома, а страстные монологи и роковые страсти?

С этим священным «если бы» в душе я начала первый обход. Каждый шаг был этюдом на одиночество и бдительность. Мой фонарь выхватывал из мрака призрачные очертания: гипсовую голову пионера-горниста с отбитым носом, плакат «Слава КПСС!», пожелтевший от времени, дверь в буфет с заколоченной форточкой. Воздух был холодным и пах старыми книгами, влажной штукатуркой и чем-то ещё – сладковатым, призрачным, как аромат увядших цветов.

Я добралась до зрительного зала. Толкнула высокую, покрытую потёртым дерматином дверь. Она отворилась с протяжным, душераздирающим стоном. Я зажмурилась от наслаждения. Идеальный звуковой эффект!

Зал предстал передо мной – огромный, тёмный, погружённый в молчание. Лучик моего фонаря, скользнув по бархату кресел, выхватывал лишь клочья выцветшей пурпурной ткани. Казалось, это не кресла, а замершая, дремлющая толпа. А там, в конце, – сцена. Занавес, некогда великолепный, с уродливым бурым пятном протечки посередине, напоминал застывшую волну. Я стояла на последнем ряду, и мне вдруг страшно захотелось прочесть с этого места монолог. Любой. Чтобы звук моего голоса оживил эту спящую громаду.

Но я сдержалась. Вместо этого я прислушалась. И здание заговорило со мной на своём языке. Где-то далеко, в глубинах котельной, ударно застучали трубы – размеренно, как сердце исполина. С потолка упала капля воды в ведро – звонко, как удар камертона. А потом… потом я услышала шорох. Лёгкий, стремительный, где-то справа, на балконе.

Вся кровь отхлынула от лица, а потом прилила обратно, ударив горячей волной в виски. Я медленно, очень медленно повернула луч фонаря в ту сторону. На балконе, среди густых теней, ничего не было. Только ряды таких же тёмных кресел. Но шорох повторился. Теперь уже слева. Я резко развернулась. Свет метнулся, тени заплясали дикий, сумасшедший танец. Это была всего лишь игра теней от ветки старого тополя за окном, качающейся на ветру. Просто ветка…

Но разве может ветка шуршать так? Словно шёлковая юбка касается пола? Словно кто-то крадётся на цыпочках?

«Не геройствуйте», – вспомнился мне грубый голос Фёдора Игнатьевича. Я схватилась за связку ключей в кармане. Их холодный металл успокоил. Нет, это не геройство. Это… исследование. Научный подход к паранормальному.

Я двинулась дальше, к сцене. Поднялась по боковой лестнице. Мои шаги гулко отдавались в пустоте. Занавес был рядом. Я протянула руку и коснулась грубой ткани. Она была холодной и пыльной. И в этот момент где-то прямо за ним, на самой сцене, раздался ТОТ САМЫЙ ЗВУК. Не шорох. А тихий, протяжный… вздох. Женский вздох, полный такой тоски и печали, что у меня по спине пробежали мурашки – не от страха, а от восторга.

Это был он! Голос самого места! Дух «Рассвета»!

Я отпрыгнула назад, прижав руку с фонарём к груди. Сердце колотилось, выбивая ритм танго. Я стояла в полной темноте, потому что выронила «Луч», и он, глухо стукнувшись о пол, погас. Но я не испугалась. Напротив. В кромешной тьме, в этом леденящем безмолвии, прорезанном лишь тиканьем старых часов где-то в далёкой каптёрке, я улыбнулась.

«Спасибо, что ответили», – прошептала я в темноту.

Моя первая ночь. Мой первый диалог с Домом. Фёдор Игнатьевич думал, что я здесь, чтобы сторожить гвозди. А я вышла на связь с Историей. Я была не просто сторожем. Я была медиумом. Приёмником.

С трудом найдя на ощупь фонарь, я постучала им по ладони. Он моргнул и загорелся снова. Свет теперь казался мне не просто лучом, а лучом прожектора, освещающего величайшую тайну.

Я закончила обход уже с совершенно другим чувством. Я не бродила по заброшенному зданию. Я знакомилась с соавтором своей будущей пьесы. Каждый скрип, каждый шорох был репликой в нашем ночном диалоге.

Когда в шестом часу утра в окна начал пробиваться сизый предрассветный свет, я сидела в каптёрке и вела записи не в унылом журнале, а в своём блокноте, на первой странице которого было выведено: «Наблюдения Хранителя. Ночь первая».

Под записью «03:15 – звук с балкона (шепот?)» я добавила: «Контакта пока нет. Но он ищет выход. И я его найду».

Я была ужасно уставшей, продрогшей и счастливой. Потому что нашла не работу. Нашла Сюжет. И это было гениальнее любой роли кентавра.