Читать книгу Звон. Навь - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 2

В северных пределах земли Русской, средь дремучих лесов и бесчисленных озёр, затерялся край, отмеченный особой печатью — то ли Божьей благодатью, то ли силой иной, более древней и тёмной. Край этот зовётся Валдаем.

Было то в пятидесятых годах столетия девятнадцатого, когда Россия, опамятовавшись от нашествия двунадесяти языков, ещё помнила лихую годину, но уже вступала в пору нового, неведомого доселе величия. Император Николай Павлович, рыцарь самодержавия, твёрдой рукой правил империей, и его заботами Московский тракт — главная артерия, соединявшая две столицы, — сделалось едва ли не лучшим во всей Европе. По этому тракту, мимо Валдая, катили теперь не только почтовые тройки со знаменитыми валдайскими колокольчиками, но и дорогие экипажи вельмож, и обозы с товарами, и казённые фельдъегеря с важными депешами.

В ту пору Валдай, уездный город Новгородской губернии, стоял на самом возвышенном пункте сего знаменитого тракта, в ста тридцати одной версте от губернского города. Раскинулся он по береговому скату Валдайского озера, и всякий проезжающий, утомлённый дорожной скукой, невольно задерживал взгляд на этой внезапно открывающейся красоте. Исстари славился Валдай — не токмо живописными видами, но и ремёслами своими: кузнечным делом, что велось здесь едва ли не с тех пор, как через эти места прогоняли гурты скота из Москвы в Великий Новгород, и особливо — звонкими ямскими колокольчиками, чей голос, по преданию, пошёл от самого вечевого колокола, что разбился здесь, когда везли его в Москву. А ещё шептались, что на колокололитейном заводе братьев Усачёвых льют колокола не только для храмов, но и для чего-то иного — для чего, не всякий решался спросить.

Главной же драгоценностью здешних мест почитался Иверский Святоозерский Богородицкий монастырь, поставленный ещё при царе Алексее Михайловиче, ревностным патриархом Никоном. Обитель сия стояла на Рябиновом острове, посреди Валдайского озера, и в те годы, о коих речь, монастырь сей был в самой поре своего расцвета, входил в число крупнейших первоклассных обителей. Белые стены его, золотые главы соборов и высокая колокольня виднелись издалека, и благочестивые путники, завидя их, крестились на дорожную слободу, поминая, что здесь покоятся многие чтимые святыни, а в ризнице хранится древняя рукописная библиотека.

Однако окромя этой видимой, благолепной жизни, о которой писали в столичных путеводителях, была и другая — потаённая, сокровенная жизнь Валдая. О ней знали лишь местные старожилы, да и те помалкивали, боялись сглазу или чего похуже. Ибо край сей издревле был полон тайн и преданий. Сама природа здесь словно замерла в вечном раздумье: холмы, именуемые Валдайскими горами, сменяются низинами и болотами, сосновые боры — топями, а зеркальная гладь бесчисленных озёр отражает небо столь совершенно, что порою кажется — небо это уходит не ввысь, а в бездонную глубину под ногами. Раскопки учёных мужей, князя Путятина и прочих, доказали, что в здешних местах люди обитали ещё в незапамятные времена, и многочисленные курганы, разбросанные по уезду, хранят прах давно забытых племён. В Новолацком приходе, сказывают, есть особенные кладбища, выложенные дикими валунами в виде саркофагов, и кто там похоронен — никому не ведомо.

Вода в озёрах здесь особенная, тяжёлая, словно настоянная на древней памяти веков. Сказывают старожилы, что в каждом озере — своя душа, свой норов и своя память. Одни помнят ещё те времена, когда по берегам стояли капища идольские и жрецы в холщовых одеждах приносили жертвы богам, имена которых стёрлись из людской памяти, но не из памяти воды. Иные же озёра, по слухам, хранят следы более позднего, литовского разорения, когда край сей не раз бывал разоряем иноплеменниками.

Но есть средь этого приволья одно место, о котором даже бывалые охотники говорят шёпотом, а бабы крестятся, заслышав его название. Место это — старая колокольня в лесу, за Валдайским озером, на Соколином мысу. Ныне не сыскать уже её и следа: заросли тропы буреломом, сгнил и рухнул последний камень, и только самые старые из стариков, качая головами, показывают внукам направление — мол, там, за оврагом, где нынче глухая чаща, стояла когда-то та самая башня. Но в середине столетия девятнадцатого, когда действие нашего повествования вершилось, колокольня та ещё возвышалась над лесом, пугая окрестных жителей своим мрачным видом и недоброй славой.

Кто и когда возвёл её — не помнил уже никто. Одни говорили, что стоял здесь прежде скит или монастырёк, приписанный к Иверской обители, да сгинул в лихолетье, и только колокольня уцелела — как перст Божий, одиноко торчит, в небо указует. Другие шептались, что место это языческое, древнее, и колокольню поставили еще до появления монастыря, чтобы колокольным звоном отогнать нечисть, что гнездилась здесь испокон веку. Третьи и вовсе помалкивали, только плечами пожимали, когда речь заходила о том, откуда взялась в глухом лесу эта высокая башня из тёмного, почти чёрного кирпича, на который, казалось, и время не действует.

А колокольня стояла. Стояла себе, заросшая мхом и ползучим плющом, с пустыми глазницами окон, с провалившейся крышей, сквозь которую проглядывало небо. И висел на ней колокол — огромный, тёмный, с зеленоватым налётом древней патины, отлитый, быть может, теми самыми усачёвскими мастерами, а может, и кем-то иным, в стародавние времена. Не звонили в него монахи, не били сторожа — давно уже не было здесь ни монахов, ни сторожей. А колокол иногда гудел сам по себе.

Говорят, в ветреную погоду, когда над озером поднимаются высокие волны, а в лесу стонут сосны, можно услышать далёкий, печальный звон. Он идёт словно бы из-под земли, из самой глубины — или, может статься, из человеческой души, из тех её потаённых уголков, где живут самые древние, самые тёмные страхи. Одни утверждали, что это просто игра ветра в пустом проёме. Другие — что это души умерших иноков оплакивают свою погибшую обитель. А третьи знали правду, но молчали о ней, потому что правда эта была страшна и непонятна.

Правда же такова: более пятисот лет назад, в те смутные времена, когда Русь терзали междоусобицы да половецкие набеги, на этом самом месте погиб молодой княжич. Был он красив и знатен, любил и был любим, но судьба распорядилась иначе — вороги напали на его терем, вырезали всю семью, а его самого приволокли к недостроенной ещё колокольне и повесили на колоколе. Долго мучился княжич, умирая на верёвке, глядя, как восходит солнце над лесом, и душа его, исполненная такой боли и такой злобы, что не нашлось ей места ни в раю, ни в аду, осталась здесь — привязанная к колоколу, к месту тому, к земле, пропитанной его кровью.

И с той поры, когда наступает полнолуние, когда граница между мирами становится тонкой, как льдинка по весне, звенит колокол. И тот, кто услышит этот звон, уже не сможет его забыть. Будет ходить человек в лес, к колокольне, будет слушать и ждать — сам не зная чего. Иные пропадали без вести, иные с ума сходили, иные таяли на глазах, как воск от свечного пламени, — так что доктора, приезжавшие из города, только руками разводили: сердце, мол, слабость сердечная.

Но была одна — молодая девушка из самого Петербурга, что приехала на Валдай в ту самую пору, о коей идёт речь, искать покоя и новой жизни. Она услышала звон — и не пропала. Она пошла к колокольне — и не сошла с ума. Она встретила княжича — и не умерла, а напротив, сумела разглядеть в нём не чудище лютого, а душу маетную, в темнице запертую.

История эта долгая, странная и страшная. История о любви, что сильнее смерти, о жертве, что превыше жизни, и о том, что даже в самом тёмном лесу может взойти свет, если сумеешь его разглядеть. Самой колокольни той давно уж нет — сгинула, как сгинуло многое, и осталась о ней лишь смутная память в народе, да и та, с годами, превратилась в легенду, в сказку, какой пугают малых детей. Но бывает, что в тихую лунную ночь, когда ветер стихает и озеро становится гладким, как зеркало, старые люди всё ещё слышат тот далёкий, печальный звон — или это им просто чудится от полноты воспоминаний? Этого уж не разобрать.

Начинается же история сия обыкновенно — с дороги, с октябрьского ветра и с ощущения, что в мире есть нечто большее, чем мы способны постичь своим несовершенным умом. И случилось это в середине пятидесятых годов девятнадцатого столетия, когда Россия была ещё великой державой, а Валдай — шумным уездным городом на Московском тракте, где звенели колокольцы, цокали подковы по булыжной мостовой и пахло свежими баранками, коими славилась сия местность исстари.