Читать книгу Звон. Навь - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

Следующие несколько дней пролетели для Арины словно в тумане. Она вставала затемно, когда тётушка Марья уже хлопотала у печи. Вместе с ней кормила кур, чистила снег, который к концу октября выпадал почти каждый день, хотя к полудню неизменно таял, обнажая почерневшую, мокрую землю. Ходила на озеро за водой с тяжёлыми вёдрами на коромысле — и это давалось ей с трудом, но странное удовлетворение от простого, понятного труда переполняло её.

Тётушка оказалась кладезем не только житейской мудрости, но и древних, почти забытых знаний. Она знала, когда сажать и когда убирать, какие травы от чего помогают, как угадать погоду по поведению птиц и облаков, как лечить скотину и как заговаривать зубы. Арина слушала и запоминала, хотя многое казалось ей странным, почти сказочным.

— В городе вы всего этого не знаете, — говорила тётушка, мешая похлёбку в чугунке. — А здесь без этого никак. Природа — она обманет, не пожалеет. С ней надо жить в ладу, а не воевать.

— А вы с ней в ладу живёте? — спросила Арина, наблюдая, как Марья Ильинична раскладывает на полотенце собранные накануне сухие грибы.

Тётушка посмотрела на неё долгим, немигающим взглядом, в котором вдруг мелькнуло что-то древнее, почти пугающее.

— Стараюсь, — сказала она. — Но не всегда получается. Иногда она сама решает, как с тобой жить.

Арине стало не по себе от этих слов, но она не стала расспрашивать — чувствовала, что тётушка не скажет больше, если не захочет.

К концу недели установилась ясная, морозная погода. Снег перестал таять, укрыв землю тонким, но уже постоянным слоем, и воздух сделался таким прозрачным, что, казалось, можно было разглядеть каждый сучок на дальнем берегу озера. Арина, соскучившись по движению после нескольких дней домашних хлопот, решила прогуляться по окрестностям.

Тётушка отпустила, наказав только не ходить далеко и вернуться до темна.

— И к колокольне не вздумай, — добавила она строго, и глаза её потемнели, сделались почти чёрными. — Место нехорошее. Чужим там делать нечего.

— Хорошо, тётушка, — послушно кивнула Арина, хотя внутри неё тут же шевельнулось жгучее любопытство.

Она оделась тепло: натянула тёплые шерстяные чулки, валенки, сверх пальто, привезённого из Петербурга, накинула тётушкин тулуп — великоватый, но удивительно уютный, пахнущий овчиной и сеном, — повязалась пуховым платком так, что наружу остались только глаза, и вышла из дома.

Сначала она направилась вдоль берега, любуясь игрой света на снегу и воде. Озеро лежало свинцовое, неподвижное, гладкое, как полированный металл. В этой неподвижности чувствовалось что-то тревожное, словно вода ждала, затаилась, прислушивалась к чему-то неведомому человеческому уху. Чайки, обычно крикливые и суетливые, сегодня молчали, лишь изредка одна-другая бесшумно скользила над самой гладью, отражаясь в ней, как в зеркале.

Арина шла по тропинке, которая вела через лес — светлый сосновый, с рыжим ковром из опавшей хвои, припорошенным первым снегом. Воздух здесь был таким чистым и холодным, что, казалось, звенел при каждом вдохе. Пахло смолой, прелыми листьями и ещё чем-то неуловимым, древним и сильным, что, может быть, и есть сама северная природа в её предзимнем оцепенении.

Она дышала полной грудью, наслаждаясь тишиной и покоем, но чем дальше она углублялась в лес, тем эта тишина становилась плотнее, гуще, почти осязаемой. Исчезли птицы, исчез даже лёгкий ветерок, что играл хвоей на опушке. Снег перестал поскрипывать под ногами, словно и он замер в ожидании. Арина остановилась, прислушиваясь. Ничего. Только звон в ушах от абсолютной тишины.

Она пошла дальше, но теперь каждый шаг давался с трудом, словно воздух сгустился, стал вязким, как вода. Тропинка виляла между соснами, и Арина уже не была уверена, что идёт правильно. Знакомые ориентиры — большой гранитный валун, поросший мхом, старый пень с причудливым наростом, поваленное дерево — встречались, но она не помнила, видела их по дороге сюда или они лишь померещились.

Лес вокруг изменился неуловимо. Сосны стали выше, толще, их стволы почернели, покрылись седыми космами лишайника и мхом, словно здесь не ступала нога человека много лет, а может, и столетий. Снег под ногами исчез — земля была чёрной, влажной, с редкими пятнами пожухлой, неестественно ярко-зелёной травы.

Арина остановилась, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она сбилась с пути. Тропинка, по которой она шла, исчезла, растворилась в лесу. Вокруг был только лес — высокий, молчаливый, с тёмными провалами между стволами, в которых чудилось что-то живое, движущееся, следящее.

И в этой звенящей тишине раздался звук.

Тихий, очень далёкий, почти на самой грани слышимости. Он не был похож ни на что, что она знала прежде, — ни на торжественный церковный благовест, доносившийся иногда из города, ни на весёлый колокольчик почтовой тройки, ни на звон посуды или металла. Это был именно колокол — но какой-то странный, пустой, словно звук этот шёл не снаружи, не с колокольни где-то за лесом, а изнутри, из самой глубины её существа.

Арина вздрогнула, и тотчас же её охватило странное, тягучее чувство, похожее на то, что она испытала в первую ночь. Сердце заколотилось часто, перехватывая дыхание, но ноги, вопреки воле, уже сделали шаг в направлении звука. Она повернула голову, пытаясь понять, откуда он идёт, но лес стоял неподвижно, и звон, казалось, шёл сразу отовсюду — из-под земли, с неба, из самой тишины.

«Нет, — сказала она себе твёрдо. — Я не пойду. Я обещала тётушке».

Но тело не слушалось. Ноги сами несли её вперёд, словно кто-то другой, более сильный и древний, управлял ею. Она шла на звук, продираясь сквозь кусты, перешагивая через поваленные стволы, не чувствуя, как ветки хлещут по лицу и цепляются за одежду. Она не чувствовала холода, не чувствовала страха — только странное, тягучее притяжение, от которого кружилась голова.

Звон становился громче, отчётливее, в нём появилась настойчивость, даже требовательность. Он звал. Манил. Обещал что-то, чему Арина не могла подобрать названия, но что всем своим существом жаждала получить.

Она вышла к оврагу внезапно. Земля ушла из-под ног, и она едва не полетела вниз, успев в последний миг ухватиться за корявый, скользкий от влаги ствол старой, полумёртвой берёзы. Овраг был глубоким, с крутыми, поросшими мхом и колючим кустарником склонами. На дне его, в глубокой тени, темнела вода — маленькое лесное озерцо, почти чёрное, без единой ряби, гладкое, как столешница. Вода эта казалась мёртвой — в ней не отражалось небо, не отражались нависшие над ней деревья, только тьма, густая и непроглядная.

А над оврагом, на противоположном его краю, прямо на фоне свинцового неба, стояла она.

Колокольня.

Арина замерла, вцепившись в спасительный ствол. Колокольня была гораздо ближе, чем ей казалось от дома. Старая, сложенная из тёмного, почти чёрного кирпича, который время и непогода не смогли разрушить, а лишь покрыли налётом благородной древности. Стены её были оплетены плющом, давно потерявшим листву и превратившимся в сеть сухих, цепких плетей, похожих на змеиные клубки. Узкие, стрельчатые окна зияли пустыми глазницами — в них не было ни стёкол, ни рам, только пустота, за которой угадывалась тьма, ещё более густая, чем в овраге. А наверху, под самой крышей, которая местами провалилась, обнажая почерневшие стропила, висел колокол.

Огромный, тёмный, с зеленоватым налётом патины, он висел неподвижно, но Арина чувствовала каждой клеткой замёрзшего тела — он ждал. Ждал её. Знал, что она придёт. Звал её.

Звон повторился — теперь громче, отчётливее, почти оглушительно, и Арина поняла, что он идёт не снаружи. Он идёт изнутри. Из самой глубины её существа, из крови, из костей, из того первобытного уголка души, где живут самые древние страхи — и самые сильные желания.

Она сделала шаг к оврагу, намереваясь спуститься, перебраться на ту сторону, подойти к колокольне, коснуться её замшелых стен, дотронуться до колокола, услышать этот звон вблизи, позволить ему заполнить всё своё существо…

И вдруг увидела.

На том берегу, у самого края оврага, прямо перед колокольней, стояла девушка. Молодая, почти девочка, в странном, нездешнем, светлом платье, которое, казалось, светилось в сумраке леса собственным, внутренним светом. Волосы её были распущены и ниспадали на плечи длинными, прямыми прядями, тёмными, как вороново крыло. Она стояла неподвижно, глядя прямо на Арину, и на лице её застыла улыбка — странная, неживая, словно маска, за которой не было ничего.

Арина хотела закричать, позвать на помощь, но голос пропал. Хотела отвернуться, закрыть глаза, но не могла отвести взгляд. Девушка медленно, очень медленно, как во сне, подняла руку — бледную, почти прозрачную — и поманила её к себе. В этом жесте не было угрозы, но был приказ — тихий, невысказанный, но абсолютный.

— Нет, — прошептала Арина одними губами, чувствуя, как ледяной ужас сковывает внутренности. — Нет.

Она зажмурилась изо всех сил, до разноцветных кругов перед глазами, вцепилась в ствол берёзы так, что кора впилась в ладони, причиняя почти приятную боль — боль реальности, которая возвращала её к жизни. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание вырывалось со свистом, она считала про себя, как учила когда-то няня в детстве, когда ей снились кошмары: раз, два, три, четыре, пять…

А когда открыла глаза — никого не было.

Пустой берег, пустой овраг, пустая, молчаливая колокольня на холме. И тишина — такая густая, что звон в ушах казался продолжением только что умолкшего колокола.

Арина развернулась и побежала.

Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, падая в снег и мокрую землю, поднимаясь и снова бежала, пока не выскочила на знакомую тропинку вдоль озера. Только тогда она остановилась, согнувшись пополам, тяжело дыша, чувствуя, как колотится сердце и дрожат ноги. Оглянулась.

Лес стоял спокойный, обычный. Сосны, снег, тишина. Никакой колокольни видно не было.

— Померещилось, — прошептала она, выпрямляясь и пытаясь отдышаться. — Просто померещилось. От усталости, от впечатлений, от этого воздуха… От всего сразу.

Она зашагала к деревне, стараясь не думать о том, что видела, стараясь убедить себя в том, что это был лишь обман чувств, игра утомлённого воображения. Но всю дорогу до дома она чувствовала на спине чей-то взгляд. Тяжёлый, холодный, голодный. Он не отпускал её до самого крыльца, и даже когда она захлопнула за собой дверь и прижалась к ней спиной, этот взгляд, казалось, продолжал жечь её сквозь доски.