Читать книгу Звон. Навь - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 4

Утро встретило Арину ярким, слепящим солнцем, залившим комнату таким потоком золотого света, что даже сквозь закрытые веки он проникал, окрашивая темноту в тёплый, рыжеватый, почти медовый цвет. Солнце это, ещё не успевшее подняться высоко, било прямо в окно, не занавешенное никакими шторами, и казалось, что сама комната наполнилась жидким, переливающимся светом. А потом в её сон ворвался оглушительный, победный крик петухов — таких громких, что, казалось, они кричат прямо над ухом, ворвавшись в дом сквозь стены.

Она открыла глаза и несколько мгновений, часто моргая спросонья, не могла понять, где находится: низкий потолок, густой запах сушёных трав, лоскутное одеяло, иконы в красном углу, где теплится лампада. Потом всё встало на свои места: вчерашний день — долгая дорога, тётушка, бесконечный чай с пирогами… И тот странный, тревожный звон, который то ли приснился ей, то ли действительно почудился.

Арина села, осторожно потянулась, разминая затёкшее после непривычно жёсткой лавки тело. Вчерашняя усталость почти прошла, растворилась в глубоком, спокойном сне.

Она накинула на плечи пуховый платок, сунула босые ноги в тёплые, подшитые войлоком валенки — тётушка ещё вчера вечером заботливо поставила их у лавки, — и вышла на крыльцо, толкнув тяжёлую, скрипучую дверь.

И зажмурилась, ослепнув на мгновение, оглушённая этим светом.

Озеро сияло так нестерпимо ярко, что больно было смотреть. Солнце только что поднялось из-за дальнего, поросшего тёмным лесом берега, но свет его был уже по-осеннему ярок, и вода горела, переливалась, искрилась миллионами слепящих бликов, словно поверхность её была усыпана не водой, а живым, дрожащим серебром. Она была совершенно спокойна, гладка, как отполированное веками зеркало, и в этой гигантской глади отражались облака — высокие, перистые, похожие на диковинных птиц, — и дальний, покрытый тёмной стеной леса берег, и церковные маковки далёкого города, и небо — такое синее, глубокое, что дух захватывало.

Арина стояла на крыльце, вдохнув полной грудью этот удивительный воздух — холодный, кристально чистый, с отчётливым запахом воды, прелых листьев и той особенной утренней свежести, какая бывает только на лесных озёрах в ясную погоду ранней осенью, — и чувствовала, как внутри неё, в самой глубине, что-то медленно тает, отпускает, разжимает те ледяные пальцы, что сжимали её сердце последние три года.

— Красота-то какая, — прошептала она одними губами, боясь нарушить это великолепие.

— Красота, — раздался голос откуда-то сбоку, низкий, чуть хрипловатый, с лёгкой, едва уловимой насмешкой, которая, впрочем, не обижала, а скорее располагала к себе.

Арина вздрогнула и резко обернулась.

У калитки, отделявшей тётушкин двор от пыльной деревенской улицы, стоял мужчина.

Она не слышала, как он подошёл, — шаги его были почти бесшумны на утоптанной, чуть подмороженной за ночь земле. Высокий, широкоплечий, с русыми, чуть вьющимися волосами, выбивавшимися из-под лихого, набекрень сдвинутого картуза. Серые, пронзительные, с хитринкой глаза, которые смотрели на неё внимательно, изучающе и чуть насмешливо, без той обычной неловкости, какую обычно испытывают люди при встрече с незнакомцем.

Одет он был по-деревенски просто, даже бедно: косоворотка навыпуск, подпоясанная узким ремешком, тёмные порты, заправленные в высокие сапоги, старенький, но добротный полушубок нараспашку. Но держался он не как простой крестьянин. Было в его осанке, в спокойном, уверенном взгляде что-то иное, что-то, что сразу выделяло его из общей серой массы. Какая-то внутренняя, врождённая стать, та спокойная, не показная уверенность, которая не покупается, а даётся человеку от рождения, от предков, от земли, на которой он вырос.

— Дмитрий Сергеевич, — представился он, чуть приподнимая картуз и обнажая высокий, чистый лоб, тронутый у переносицы лёгким загаром. В голосе его звучала та самая лёгкая, утренняя хрипотца, словно он только что проснулся или, наоборот, много говорил вчера вечером. — Сосед ваш, стало быть. Тётушка Марья Ильинична просила зайти, узнать, не нужно ли чего новой жиличке с дороги. Помочь там по хозяйству или просто подсобить, если что. Дровишек наколоть, воды принести, за скотиной присмотреть.

Арина почувствовала, как к щекам приливает неожиданный румянец — от неожиданности его появления, оттого, что он застал её врасплох, в одном платке, накинутом на неприбранные после сна волосы, с сонным лицом.

— Арина Григорьевна, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Очень приятно познакомиться, Дмитрий Сергеевич. Благодарю за заботу. Пока ничего не нужно, но если что — я непременно воспользуюсь вашим любезным предложением.

— Взаимно, — он кивнул, и в этом коротком кивке не было подобострастия. Он смотрел на неё как на равную, с лёгким превосходством человека, твёрдо стоящего на своей земле. Окинул её быстрым, цепким, но не навязчивым взглядом — оценивающим, словно запоминал каждую чёрточку её лица, каждый жест. — С приездом, Арина Григорьевна. Давно у нас не бывало гостей из столицы. А уж тем более таких молодых и, осмелюсь заметить, одиноких.

— Я не гостья, — сказала Арина, и в голосе её неожиданно прозвучало что-то, чего она не ожидала, — почти вызов. — Я, кажется, надолго. Может быть, насовсем. Здесь жить, а не гостить.

Дмитрий кивнул, и в этом кивке почудилось не удивление, а скорее спокойное понимание, словно он ожидал именно такого ответа.

— Это хорошо, — сказал он просто. — Валдай — место спокойное, тихое, благодатное. Для жизни самое милое дело, для души. Если, конечно…

Он замолчал, не договорив, и в этом недосказанном «если» снова почудилось что-то важное, скрытое от посторонних глаз.

— Если что? — не удержалась Арина.

— Если спокойствие любите, — ответил он, и в серых глазах его мелькнуло что-то — не то насмешка, не то предостережение. — А если нет — здесь можно и с ума сойти от тоски, от тишины этой, от безделья. Делать-то здесь, по правде говоря, нечего, кроме работы. Работать много надо, чтобы выжить.

Он помолчал, разглядывая её, потом добавил уже деловито:

— Если помощь какая по хозяйству нужна будет — вы не стесняйтесь, Арина Григорьевна, обращайтесь прямо. Я тут недалеко живу, в усадьбе, за околицей, сразу за тем леском. И лошадь есть, если в город съездить понадобится, или за дровами, или ещё куда.

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич. Я запомню.

Он кивнул ещё раз, на прощание, надел картуз поглубже и пошёл прочь от калитки своей лёгкой, размашистой походкой человека, привыкшего много ходить по лесам и полям. Арина смотрела ему вслед, и что-то в этом взгляде, в том, что все еще стоит и смотрит на пустую дорогу. И от этого стало досадно — зачем смотрела, зачем запоминала?

Странный он был. Совсем не такой, как она представляла себе деревенских жителей. Простой, бесхитростный на первый взгляд, но совсем не примитивный. В глазах его чувствовался острый ум, а в манерах, при всей их кажущейся простоте, — какая-то врождённая учтивость. И этот его взгляд… Словно он видел больше, чем говорил, словно за словами всегда оставалось что-то недосказанное, важное.

— Дмитрий-то заходил? — Тётушка Марья появилась на крыльце неслышно, вытирая о фартук мокрые после умывания руки. Лицо у неё было озабоченное, но глаза смотрели на племянницу с жадным интересом.

— Заходил, — Арина обернулась к ней. — Сказал, что вы просили его зайти.

— Просила, — подтвердила тётушка, тяжело опускаясь на лавку рядом. — Дмитрий — человек хороший, надёжный, проверенный. Один живёт третий год, как матушка его померла, Марфа Сергеевна, царствие ей небесное. А отец его, Сергей, ещё раньше ушёл, на лесоповале задавило. Вот он один и мыкается. Хозяйство ведёт, не бедствует, не пьёт, не курит, с соседями в ладу. Девки местные на него заглядываются, сохнут, а он всё один, всё один. Что-то не торопится, разборчив больно.

— Почему? — спросила Арина, садясь рядом и тоже устремляя взгляд на озеро, по которому от лёгкого утреннего ветерка уже пошла мелкая, серебристая рябь.

— А кто ж его знает, — тётушка пожала плечами. — Может, не встретил свою ещё. А может… другие причины, про которые не говорят.

— Какие? — Арина чувствовала, что любопытство уже не унять.

Тётушка помолчала, глядя на озеро, на дальний берег, на ясное небо.

— Разное говорят в деревне, — ответила она наконец осторожно. — Кто говорит, что он гордый, спесивый, не хочет с простой девкой жизнь связывать, ищет себе ровню. Кто говорит, что у него в Петербурге невеста была, из благородных, да померла от чахотки года три назад, и он до сих пор убивается. А кто… — она покосилась на Арину, и взгляд её стал серьёзным, почти суровым, — кто говорит, что он с лесом знается, с нечистой силой.

— С лесом? — не поняла Арина, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — С какой ещё нечистой силой?

— Ну, знахарь он, — пояснила тётушка негромко, почти шёпотом. — Травы собирает, настои варит, людей лечит, скотину заговаривает, от сглазу и порчи помогает. К нему из других деревень приезжают, и из города даже, бывает, господа приезжают, кто победнее да поумнее, а не к докторам нашим. И звери к нему идут. Без страха. Я сама видела, своими глазами — лиса приходила к его дому, сидела на крыльце, как собака, хвостом метёт, на солнышке греется. А он вышел, погладил её, что-то шепнул на ухо, и ушла она, довольная. С тех пор и верю, что не простой он человек.

Арина слушала, затаив дыхание, и чувствовала, как внутри неё растёт жгучее, почти детское любопытство. Знахарь, к которому приходят дикие звери без страха, как к своему… Это было похоже на сказку, на те дивные истории, что рассказывала ей в детстве няня.

— А вы верите? — спросила она прямо. — Верите, что он знахарь, что у него дар?

— Я, милая, — тётушка посмотрела на неё долгим, серьёзным взглядом, — я во что хочешь поверю. Потому что своими глазами на этом свете такого навидалась за долгую жизнь, что иным учёным мужам и не снилось.

Она тяжело поднялась с лавки, отряхнула длинную юбку.

— Ладно, идём завтракать, девонька, а то всё остынет. А после завтрака покажу тебе хозяйство, познакомлю с соседями, с кем надо будет знаться, а с кем и не надо. Тётка Фёкла обещала зайти сегодня, рыбы свежей принести, ухи наварить знатной.

Завтрак был простым, деревенским, но удивительно сытным и вкусным: рассыпчатая гречневая каша с большим куском топлёного масла, солёные грузди, пахнущие укропом и чесноком, тёплый ржаной хлеб с хрустящей корочкой и душистый чай на травах с гречишным мёдом. Арина ела и слушала вполуха, как тётушка рассказывает о деревенских новостях, о соседях, о том, кто женился, кто родился, кто помер, у кого корова отелилась двойнёй, у кого крыша прохудилась.

Слушать было удивительно интересно — эта простая, нехитрая жизнь, текущая здесь по веками устоявшимся законам, казалась ей сейчас, после петербургской суеты, такой настоящей, такой правильной.

После завтрака тётушка повела её показывать хозяйство. Дом оказался небольшим, но крепким, ладно скроенным: с просторными сенями, где под потолком висели пушистые связки сушёных трав и золотистые луковицы лука, с тёмной кладовкой, заставленной банками солений и варений, с горницей и с кухней, где стояла огромная русская печь — сердце и душа всего дома.

За домом простирался огород — уже пустой, убранный после осени, только кое-где торчали из почерневшей земли пожухлые стебли капусты. Дальше виднелся дощатый сарай, откуда доносилось сонное кудахтанье кур и сытое фырканье старой лошади — той самой, гнедой, с седой мордой, что везла их вчера со станции.

— Помогать будешь? — спросила тётушка, когда они обошли всё хозяйство.

— Конечно, — ответила Арина. — Я затем и приехала, тётушка. Не барыней себя чувствовать, не гостьей, а жить. По-настоящему.

Тётушка одобрительно хмыкнула, похлопала её по плечу тяжёлой ладонью.

— Молодец, девонька. Из тебя толк выйдет.

К обеду, как и обещала, пришла тётка Фёкла — дородная, ещё крепкая женщина лет пятидесяти, с громким, почти мужским голосом и быстрыми, удивительно ловкими руками. Она принесла свежей рыбы — крупных, ещё трепыхавшихся окуней с серебристой чешуёй, — и сразу же, не дожидаясь приглашения, взялась помогать с готовкой.

— Барышня-то наша, — говорила она без умолку, потроша рыбу, — из самого Питера, из столицы! Небось, скучно тебе у нас, тихо? Не то что в столице-то, с балами да с театрами?

— Нет, — улыбнулась Арина, заворожённо глядя, как ловко мелькают руки Фёклы. — Мне как раз тишины и не хватало. Устала я от шума, от суеты, от людей.

— Тишина тишиной, — Фёкла вдруг понизила голос до таинственного шёпота, — а место у нас не простое, барышня. Тут, говорят, всякое водится. И не только рыба в озере.

— Фёкла! — строго прикрикнула на неё тётушка. — Не пугай девку с порога своими байками старыми.

— А чего пугать? — Фёкла ничуть не смутилась. — Правду говорить надо, Марья Ильинична. Чтоб знала, чтоб была готова, чтоб не совалась куда не надо.

— Что за правда? — спросила Арина, чувствуя, как внутри шевельнулось знакомое уже по вчерашней ночи беспокойство.

Фёкла многозначительно переглянулась с тётушкой, потом махнула рукой.

— Да есть тут одна история, барышня, — сказала она, продолжая ловко разделывать рыбу. — Про колокол.

— Про какой колокол? — Арина замерла.

— В лесу, за озером, колокольня старая стоит, — начала Фёкла, и голос её стал ещё таинственнее. — Развалина почти, одна башня и осталась, а кругом лес дремучий, непроходимый, бурелом, болота. И на той колокольне колокол висит. С древних, говорят, времён, ещё до монастыря. И не простой он.

— А какой? — прошептала Арина.

— Говорят, — Фёкла наклонилась к Арине, и та почувствовала крепкий запах лука и рыбы, — дух в нём живёт, в колоколе том. Княжич один, что много лет назад в этих местах погиб. Звениславом, сказывают старики, звали. Красивый был, молодой, статный, из княжеского рода. И любил он девушку одну, простую, крестьянскую, да не сложилось у них. А потом война пришла, литва или разбойники — теперь уж не разберёшь, — убили его прямо у той колокольни, на верёвке повесили, на колоколе. Долго мучился, бедный, умирая. И душа его там осталась, не ушла, прикипела к месту тому проклятому.

Арина слушала, затаив дыхание, и по спине её пробегал ледяной холодок. Вчерашний ночной звон вспомнился вдруг так ясно, что стало страшно.

— И что? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

— А то, — Фёкла посмотрела на неё серьёзно, без тени прежней игривости. — Иногда он звонит, тот колокол. Не просто так, не от ветра, а когда кто-то молодой да красивый в лесу появляется. И тот, кто услышит тот звон, уже не сможет забыть его, будет слышать всегда. Будет ходить к колокольне, днём и ночью, в любую погоду, будет слушать и ждать — сам не зная чего. А потом… пропадёт.

— Пропадёт? — эхом отозвалась Арина.

— Ну, не в прямом смысле, не сквозь землю провалится. А умрёт. Или, что ещё страшней, с ума сойдёт, рассудком повредится. Говорят, те, кто слышал тот звон, уже не живут долго на этом свете. Что-то с ними происходит, ломается внутри, рвётся какая-то ниточка. Тянет их туда, к колокольне, манит, и не отпускает, пока не высосет всю жизнь до капли.

— Фёкла, будет тебе! — снова вмешалась тётушка. — Нашла чем девку пугать на ночь глядя. Сказки это старые, бабьи россказни. Не слушай её, Арина, выдумывает она всё.

— Сказки не сказки, а девки пропадали, и не одна, — упрямо сказала Фёкла. — Я сама помню, лет двадцать назад, может, чуть больше. Машенька, дочка кузнеца Егора, что на том берегу жил. Красивая была девка, здоровая, румяная, кровь с молоком. А как к той колокольне зачастила, слушать звон да на звон тот ходить — за месяц сгорела, почитай. Исхудала, почернела вся, перестала есть и пить, только воду пила. Так и умерла, на руках у матери.

— От чего умерла? — спросила Арина.

— А никто не понял, — Фёкла развела руками. — Доктор приезжал из города, смотрел её, слушал трубкой. Сказал — сердце, слабость сердечная, упадок сил. А какое там сердце у здоровой, крепкой девки? Не иначе, колокол тот проклятый виноват, дух тот неупокоенный.

Она замолчала, и в этом молчании почудилось что-то зловещее. Арина смотрела на рыбу, которую Фёкла уже разделала, на её розовое, нежное мясо, и чувствовала, как внутри поднимается странное чувство — не страх, а что-то другое, похожее на предчувствие.

— А вы сами видели этот колокол? — спросила она.

— Видела, — кивнула Фёкла. — Давно, когда молодая была. Далеко он, в лесу, в самой чаще. Место там глухое, гиблое, народ стороной обходит, даже охотники не ходят. И ты не ходи, барышня, не вздумай даже, добра не будет.

— Не пойду, — пообещала Арина, хотя в глубине души уже знала, что этот разговор не пройдёт бесследно. Что тот странный ночной звон и колокол связаны. И что ей, может быть, придётся узнать об этом больше, гораздо больше, чем хотелось бы.

После обеда, когда Фёкла ушла, Арина вышла на крыльцо. Солнце клонилось к закату, опускаясь за дальний лес, и озеро стало тёмным, почти чёрным, с длинными, багровыми прожилками заката, отражавшимися в его спокойной глубине. Ветер совсем стих, и вода лежала неподвижно, гладкая, как зеркало.

Где-то далеко, над тёмной стеной леса, поднималась странная тень — то ли облако необычной формы, то ли дым от невидимого костра. Арина всмотрелась пристальнее и вдруг поняла: это колокольня. Та самая, о которой только что говорила Фёкла.

Она стояла на высоком холме, тёмная, молчаливая, отчётливо видимая на фоне светлого неба, и, казалось, смотрела прямо на Арину сквозь разделяющее их пространство. Смотрела и ждала.

Арина поёжилась, хотя на улице было не холодно, и поспешно вошла в дом, плотно закрыв за собой тяжёлую, скрипучую дверь.

Ночью она снова слышала звон. Тихий, едва различимый, далёкий — на самой грани сна и яви. Он звал её. И она знала: рано или поздно придётся ответить.