Читать книгу Звон. Навь - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

Вечер опустился на Сосновку тихий, мглистый. После дневного происшествия Арина никак не могла согреться, хотя в доме было натоплено, а тётушка Марья заботливо укутала её плечи пуховым платком. Дрожь не проходила — она поселилась где-то глубоко внутри, мелкой, противной дрожью, которая не имела отношения к холоду. Перед глазами всё ещё стояла та девушка в светлом платье, её призывный жест, чёрные провалы глаз и неживая улыбка.

Арина сидела за столом, обхватив ладонями горячую кружку с чаем, и смотрела, как танцует огонёк свечи в медном подсвечнике. Тётушка хлопотала у печи, изредка поглядывая на племянницу с тревогой, но не решалась расспрашивать — видела, что девка сама не своя, и чуяла, что словами тут не поможешь.

Стук в дверь раздался, когда за окнами уже сгустилась непроглядная тьма. Тётушка пошла открывать, и Арина услышала низкий, чуть хрипловатый голос, который сразу узнала. Сердце её почему-то ёкнуло, но не от страха — от смутного, необъяснимого облегчения.

Дмитрий вошёл в горницу, стряхивая с картуза налетевший снежок. В руках он держал объёмистый свёрток, завёрнутый в холстину, от которого исходил такой аппетитный дух копчёной рыбы, что даже у Арины, несмотря на её состояние, слегка засосало под ложечкой.

— Добрый вечер, Марья Ильинична, — поклонился он тётушке. — Добрый вечер, Арина Григорьевна. Вот, рыбы принёс. Вчера наловил, сегодня закоптил, как раз на углях, по-нашему. Думаю, вам пригодится.

— Спасибо, Дмитрий Сергеевич, — тётушка приняла свёрток, довольно улыбнувшись. — Садись чай пить. С мороза-то погрейся. Арина, подвинься-ка, дай гостю место.

Дмитрий сел за стол напротив Арины, и она тотчас же почувствовала, как под его взглядом к щекам приливает неожиданный румянец. Он смотрел внимательно, изучающе, но без той назойливой пристальности, к которой она привыкла в Петербурге от молодых людей, считавших своим долгом оказывать знаки внимания каждой мало-мальски симпатичной барышне. Взгляд его был спокойным, уверенным, чуть насмешливым, но насмешка эта была не обидной, а какой-то тёплой, словно он смотрел на старого знакомого.

— Как вы тут осваиваетесь? — спросил он, принимая из рук тётушки большую глиняную кружку с дымящимся чаем. — Не скучно в нашей глуши?

— Нет, что вы, — ответила Арина, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно. — Очень хорошо. Тётушка меня делу учит. Я уже и кур кормила, и за водой с коромыслом ходила, и дрова в печь класть пробовала.

— С коромыслом? — Дмитрий приподнял бровь. — Небось, тяжело? Вода в нашем озере тяжёлая, говорят.

— Тяжело, — призналась Арина. — Но я справлюсь. Руки уже привыкают.

Он усмехнулся — не насмешливо, а одобрительно, словно похвалил ребёнка за упорство.

— Молодец. Не каждая барышня из столицы за такое возьмётся. Обычно они… другие.

— Какие? — невольно вырвалось у Арины.

— Ну, — он замялся, подбирая слова, и в полумраке горницы его серые глаза казались почти чёрными, глубокими, как омут. — Капризные. Брезгливые. Привыкшие, что за них всё делают. Думают, что деревенская жизнь — это сплошная идиллия: парное молоко, сенокос под луной, хороводы. А как до дела доходит — нос воротят.

— Я не такая, — твёрдо сказала Арина, и в голосе её прозвучало что-то, чего она сама не ожидала — почти вызов. — Я не за идиллией приехала. Я за… за настоящим.

Дмитрий посмотрел на неё долгим взглядом, и в глазах его мелькнуло что-то — не то удивление, не то понимание.

— За настоящим, — повторил он задумчиво. — Это хорошо. Здесь настоящего много. Может, даже слишком. Его здесь больше, чем в иных местах, потому что оно ничем не прикрыто. И красота здесь настоящая, и страх — тоже.

Последние слова он произнёс с какой-то странной интонацией, и Арина вдруг поняла, что он не случайно заговорил о страхе. Будто знает. Будто видит её насквозь.

Она опустила глаза, боясь выдать себя. Тётушка, почувствовав повисшее в воздухе напряжение, ловко перевела разговор на другую тему — на виды на урожай будущего года, на цены на ярмарке в городе, на то, что кто-то из соседей продал корову. Арина слушала вполуха, но мысли её то и дело возвращались к дневному происшествию, к колокольне, к той девушке. Руки её под столом мелко дрожали, и она сжимала их в кулаки, чтобы унять эту дрожь.

Дмитрий, допив чай, поднялся, собираясь уходить. Арина, повинуясь какому-то внутреннему порыву, тоже встала и вышла за ним на крыльцо, накинув на плечи тётушкин тулуп.

Ночь была тёмная, безлунная, только редкие звёзды мерцали в разрывах облаков. Морозный воздух обжёг лицо, но после душной горницы это было даже приятно. Дмитрий остановился у калитки, поправил съехавший на затылок картуз.

— Вы что-то хотели спросить, Арина Григорьевна? — обернулся он к ней. — Я видел, вы всё время молчали, но в глазах у вас был вопрос.

Арина замерла. Он действительно видел. Он видел больше, чем она думала.

— Дмитрий Сергеевич, — начала она и запнулась, не зная, как сформулировать то, что мучило её весь вечер. — Вы… вы верите в то, что рассказывают? Ну, про колокольню? Про девушек, которые пропадали? Про звон?

Он долго молчал, глядя куда-то в темноту, туда, где за лесом угадывалась та самая колокольня. Лица его не было видно, только силуэт на фоне звёздного неба, но Арина чувствовала, как напряглась его спина.

— Верю, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, почти сурово. — Потому что сам видел.

Арина вздрогнула и шагнула ближе.

— Что видели? — спросила она шёпотом.

— Колокольню. — Он повернулся к ней, и в темноте блеснули его глаза. — И слышал звон. Один раз, давно, когда ещё мальчишкой был. Забрел в лес дальше обычного, заплутал немного. И вдруг слышу — звон. Тихий такой, печальный, прямо за душу берёт. Я пошёл на звук, думал, может, монастырь какой, служба идёт. А вышел на поляну — и увидел её. Эту колокольню. Она тогда ещё целее была, не так заросла. И колокол висел, и он… он качался. Сам по себе, хотя ветра не было.

Он замолчал, и в этом молчании было столько пережитого ужаса, что Арина не решалась дышать.

— Я стоял и смотрел, — продолжал Дмитрий. — И вдруг мне показалось, что из-за колокольни кто-то вышел. Тень. Человеческая тень. Она стояла и смотрела на меня. Я тогда не знал, кто это, но чувствовал — чужое, нездешнее, страшное. Я побежал. Бежал, не разбирая дороги, выскочил к озеру только под утро. И с тех пор обхожу то место стороной. Даже сейчас, когда вырос, когда многое узнал и многое понял, — не хожу. И вам не советую.

Арина слушала, затаив дыхание. Его рассказ почти слово в слово повторял её собственные ощущения. Значит, не показалось. Значит, то, что она видела — тень девушки, звон, — всё это реально. Существует.

— А что это было? — спросила она. — Кто эта тень?

— Не знаю, — честно ответил Дмитрий. — И знать не хочу. Есть вещи, в которые лучше не соваться. Особенно таким, как вы… как мы. Живым. Тот мир, он для нас закрыт. И хорошо, что закрыт. А если открывается — значит, не к добру.

Он шагнул к калитке, но на мгновение задержался.

— Арина Григорьевна, — сказал он тихо, но очень серьёзно. — Я, конечно, не вправе вам указывать. Но вы… вы поберегитесь. Если услышите звон — не ходите на него. Если увидите что-то странное — не смотрите. Здесь, на Валдае, такие места есть… древние. Сильные. И не всегда добрые.

Он открыл калитку и вышел в темноту, не оглядываясь. Арина долго стояла на крыльце, глядя ему вслед, пока его фигура не растворилась в ночи. Холод пробирался под тулуп, но она не чувствовала его. Она думала о том, что он сказал, и о том, что видела днём. И о том странном чувстве, которое возникло в ней при виде той девушки, — не только страхе, но и каком-то щемящем, тоскливом притяжении.

Вернувшись в горницу, она застала тётушку за уборкой посуды.

— Поговорили? — спросила та без особого любопытства, но Арина уловила в её голосе настороженность.

— Поговорили, — кивнула Арина, снимая тулуп.

— Дмитрий — человек хороший, — сказала тётушка, вытирая руки о фартук. — Надёжный. Ты, ежели что, обращайся к нему. Он поможет.

— Я знаю, тётушка.

Арина легла на свою лавку, укрылась лоскутным одеялом, но сон не шёл. Она лежала с открытыми глазами, глядя в темноту, и слушала, как потрескивают дрова в печи, как поскрипывает половица под тяжестью тётушкиных шагов, как ветер шуршит за окном сухой травой. И где-то далеко, на самой грани слышимости, ей всё чудился тот тихий, печальный звон.

Она закрыла глаза и провалилась в сон незаметно для себя.

И тут же очутилась там.

Она стояла у подножия колокольни, но теперь колокольня была другой — огромной, уходящей прямо в чёрное, беззвёздное небо, сложенной не из кирпича, а из тёмного, отполированного до зеркального блеска металла. Колокол на ней был не один, а множество — целая гроздь, как виноград, и все они раскачивались, хотя ветра не было, и звенели оглушительно, пронзительно, и звон этот разрывал голову, проникал в каждую клетку тела, и не было от него спасения.

А потом из темноты выступил он.

Высокий, бледный, в старинном тёмно-вишнёвом кафтане, расшитом серебряными нитями, с чёрными, как смоль, волосами, перехваченными на затылке тонким серебрянным шнуром, и глазами — чёрными, бездонными, в которых не было ни зрачков, ни белков, только пустота, только ночь. Он смотрел на неё, и в этом взгляде не было ничего — ни злобы, ни интереса, ни даже любопытства. Только пустота. И в этой пустоте Арина вдруг почувствовала такую бездну одиночества, такой вековой, вселенский холод, что у неё перехватило дыхание.

— Ты пришла, — сказал он. Голос его звучал не снаружи, а внутри неё, прямо в голове, и от этого голоса по спине побежали мурашки.

— Я не хотела, — ответила Арина, и голос её прозвучал жалко, по-детски. — Я заблудилась. Я не знала, куда иду.

— Ты пришла, — повторил он, и в пустоте его глаз мелькнуло что-то, похожее на тень. — Теперь поздно.

И протянул к ней руку — бледную, неестественно длинную, с тонкими, словно выточенными из кости пальцами.

Арина проснулась с криком.

Она села на лавке, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что, казалось, разорвёт грудь. Рубашка прилипла к телу от пота, волосы растрепались, спутались. В горнице было темно и тихо, только лампада теплилась перед иконами, отбрасывая на стены дрожащие, причудливые тени.

— Господи, — прошептала она, прижимая руку к груди, туда, где под рубашкой висел подаренный бабушкой маленький медный крестик. — Господи, спаси и сохрани.

Она долго сидела, глядя на мерцающий огонёк лампады, пока сердце не успокоилось, а дыхание не стало ровным. Сон был слишком реальным, слишком страшным. И этот голос, и эти глаза… и это «теперь поздно».

«Что это значит? — думала она. — Почему поздно? И кто он?»

Она не знала ответов. Но одно она поняла с пугающей ясностью: то, что случилось с ней сегодня, — не случайность. И звон, и видение у колокольни, и этот сон — всё связано. И ей предстоит узнать об этом больше, гораздо больше, чем хотелось бы.

За окном завыл ветер, и в его завывании ей на миг почудился всё тот же далёкий, печальный звон. Арина зажмурилась, закрыла уши руками и начала шептать молитву, которую помнила с детства: «Отче наш, иже еси на небесех…»

Постепенно страх отступил, уступив место тупой, тягучей усталости. Она лежала, натянула одеяло до подбородка и долго лежала, глядя в темноту, пока сон не сморил её окончательно.

Утро следующего дня было серым, ветреным. Арина проснулась с тяжёлой головой и чувством, что не спала вовсе. Тётушка уже хлопотала у печи, и запах свежих блинов немного примирил Арину с действительностью. Она оделась, вышла к завтраку, стараясь не показывать своего состояния.

— Ну, как спалось? — спросила тётушка, ставя перед ней тарелку с горкой румяных блинов.

— Хорошо, тётушка, — соврала Арина, отводя взгляд. — Очень хорошо.

— Ну и ладно, — кивнула Марья Ильинична, но в глазах её мелькнула тень сомнения. Она слишком хорошо знала людей, чтобы не заметить, что девка не в себе, но допытываться не стала — знала, что всему своё время.

За окном моросил мелкий, противный дождь, перемешанный с мокрым снегом. Небо обложило тяжёлыми тучами, и день обещал быть тоскливым. Арина сидела за столом, ковыряла блин, и думала о том, что сегодня вечером надо будет снова лечь спать, а значит, снова увидеть этот страшный сон. Или не увидеть? Может, это было лишь однажды?

Она не знала. Но где-то глубоко внутри, в том потаённом уголке души, который открылся в ней после вчерашнего, она чувствовала: это только начало. И впереди её ждёт нечто такое, что перевернёт всю её жизнь.