Читать книгу Грехи богов - Ана Леон - Страница 14

Мысль: Самое сладкое унижение – это то, что ты наносишь себе сам, смакуя каждый миг падения.

Тишина в покоях Ксиреха была не покоем, а затишьем после бури, тяжелой и гулкой. Воздух пах озоном, холодным камнем и медью – запахом его собственной крови, выступившей на сбитых костяшках пальцев. Бог стоял на коленях посреди комнаты, похожей на поле боя с самим собой. Обрывки его мантии, темной, как ночь в Бездне, лежали вокруг, изорванные в клочья. По телу ползли сизые дымки остаточной магии, а в глубине глаз, где обычно бушевало пламя, тлели угли сожженного унижения.

Иллюзия.

Словно раскаленный шлак, воспоминание о ней прожгло все естество. Он проиграл. Не в силе, а в воле. Позволил той суке Мелиоре влезть в его голову и вывалять его волю в грязи. Он, бог войны, чья воля – закон на поле боя, дрожал и покорялся, как послушный пес. От одной мысли об этом его тошнило.

Ярость, горячая и беспощадная, поднялась в нем волной. Нет. Он не жертва. Он не тот, кого ведут. Он – тот, кто берет. Всегда.

Мужчина рванулся с колен, его движение было резким, полным сдерживаемой мощи. Он шагнул к огромному, треснувшему зеркалу, в осколках которого отражалось его искаженное лицо. Но теперь он видел в нем не себя.

Он видел его.

Адрестеля, холодного и неуязвимого, с тем же выражением ледяного превосходства. Тот самый взгляд, что видел его слабость. Видел и презирал.

– Ты всегда так яростно сопротивляешься, Ксирех.

Голос в его голове звучал уже не бархатно-нежным, а хриплым от ярости, его собственным.

Бог с силой ударил кулаком по холодному камню стены рядом с зеркалом, и трещина поползла дальше. Камень крошился под его пальцами.

– Ты думаешь, ты можешь что-то контролировать?

Его дыхание стало тяжелым, прерывистым. Это не было желанием. Это была месть. Месть иллюзии. Месть самому себе за ту слабость.

В воображении бога картина переписывалась. Теперь не он был тем, кто дрожал и подчинялся. Теперь он был тем, кто сжимал. Кто ломал. Кто заставлял этот холодный, надменный контроль треснуть под напором грубой силы. Он представлял не объятия, а захват. Не покорность, а слом. Другой исход той же сцены, где победителем выходил он.

С глухим, протяжным рыком, в котором смешались ярость, триумф и отвращение, Ксирех вложил всю свою мощь в последний удар по стене. Камень поддался с громким хрустом, оставляя его руку в кровавых ссадинах.

Он стоял, опираясь о стену, грудь тяжело вздымалась. Тело ослабло, но разум, очищенный этим актом мнимого разрушения и обладания, был ясен и холоден, как лезвие. Бог поднял голову и посмотрел на треснувшее зеркало. Его отражение дробилось в десятках осколков – каждый обломок показывал часть целого, искаженного, но собранного вновь вокруг новой, темной оси.

Стыд сгорел в пламени переписанной фантазии. Осталась только целенаправленная, леденящая злоба. Мелиора думала, что унизила его, показав его слабость. Она ошиблась. Она дала ему новую цель. Новую охоту. Не за иллюзией. За тем, чей настоящий вид он хотел бы видеть сломленным.

Ксирех вытер окровавленную руку об обрывки мантии, его движение было резким, окончательным. Семя, посеянное иллюзией, проросло не сомнением, а одержимостью. Мужчина посмотрел на свое отражение в разбитом зеркале и усмехнулся. Беззвучно, жестоко. Он знал свою добычу. И он знал, что возьмет ее. Не иллюзией. А силой. Не для наслаждения – для стирания того позора, что жгло его изнутри.

***

Мелиора наблюдала.

Её истинный облик, сокрытый за жемчужными переливами маски, был тенью наслаждения. Каждое её дыхание было смесью аромата увядающих орхидей и холодного, металлического привкуса злорадства. Её царство грохотало вокруг – стоны, смех, хрипы, влажные хлопки плоти о плоть сливались в оглушительный, животный гимн её могуществу. Но для неё это был не шум, а симфония. Приглушённый, ровный гул, на фоне которого так отчетливо звенели крики разбиваемых ею душ.

Ксирех. Его воля, буйная и простая, превратилась в податливый воск под её магией. Где-то справа, за колонной, чья-то женщина заливисто кричала, но Мелиора не слышала её. Она слышала лишь тихий, хриплый выдох сломавшегося бога войны. Зрелище его капитуляции было слаще любого нектара. Он теперь был заложником одной иллюзии. Прекрасная пытка.

Лираэль. Бледная мушка, испуганная своей же тенью. Её побег на балкон был предсказуем. Мелиора уже ждала, её пальцы, холодные и цепкие, готовы были впиться в это хрупкое, предательское запястье. С воздуха доносился тяжёлый, сладковатый запах секса и испаряющегося вина – идеальный фон для её маленького, приватного урока страха.

И, наконец, Адрестель. Ледяная крепость. Его мизофобия, его неприкосновенность были личным оскорблением. Она видела, как он вдохнул её пыльцу. Пусть помнит.

«Эликсир Ламии» и её пыльца были двумя половинами химического заклятия, требующего оскверняющей разрядки. Её план был изощрённым издевательством: сломать контроль, осквернить чистоту, оставить шрам в памяти.

Наблюдая, как Адрестель с портретом ледяной ярости на лице толкает Лираэль в портал, Мелиора позволила своей иллюзорной груди вздыбиться от беззвучного, истерического смеха. Её взгляд скользнул по залу, где тела сплетались в безликие, судорожные узлы. Они все думали, что предаются своим низменным страстям. Глупцы. Они были всего лишь живыми декорациями, хором в её спектакле. Их стоны – аккомпанементом к агонии её главных героев.

Она знала, что произойдёт дальше. Яд сделает своё дело. Холодный полубог и дрожащая смертная, ненавидящие друг друга и самих себя, будут вынуждены искать спасения в объятиях, которые для них станут пыткой. И они будут помнить.

Мелиора облизнула нарисованные губы, её глаза, скрытые маской, сверкнули ликующим, безумным торжеством. Она сидела на своём троне, царица этого ада, абсолютно не тронутая бушевавшей вокруг похотью. Она не нуждалась в физическом контакте. Её оргазмом была их боль. Их потеря контроля. Их падение в ту самую грязь, над которой она вознеслась.

– Ломайтесь, мои куклы, – прошептала она, и её шёпот потонул в очередном, особенно громком взвизге наслаждения где-то в толпе. – Рвите друг друга на части. А я буду наслаждаться музыкой. Ведь ваш позор… это самый сладкий из звуков в моей симфонии.