Читать книгу Грехи богов - Ана Леон - Страница 7

Мысль: Самые прочные оковы куются не в дымных кузнях, а плетутся из шёпота удобной лжи, подхваченного тысячью уст. Ими отравлен сам ветер времени.

Острова Исферии парили в беззвёздной пустоте за гранью миров, словно осколки застывшей вечности, выброшенные на берег небытия. Это было не место, а состояние – сердце реальности, где пульсировала живая память мироздания. Башни, взмывавшие ввысь из светоносного кварца, не были творением рук; они произрастали сами, как кристаллы в гигантской друзе, и хранили в своих переливающихся, непостижимых глубинах не свитки, а саму плоть Времени – Самолетописи. В их мерном, аквамариновом, золотом, багряном сиянии дышала каждая рождённая звезда, каждое пролитое ведро воды, каждый вздох любви и предсмертный хрип. Воздух был наполнен тихим гулом забытых эпох, а свет, струившийся отовсюду, не отбрасывал теней, ибо здесь не было ничего, что можно было бы скрыть.

Хранители, сияющие сущности, чьи формы были подобны текущему свету и беззвучной музыке сфер, парили в этом хрустальном Саду Истины. Они не стерегли его – они были его частью, бесстрастными регистраторами бытия, лишёнными желаний, страхов и пристрастий. Их молчание было краеугольным камнем миропорядка.

И в этот сад вечности, в его нетленный, совершенный покой, ворвалась чума. Не сияющий посланник, а сгущающийся мрак ярости, искривляющий пространство вокруг себя.

Вальгор, Верховный Бог, Дракон-Император, чья воля когда-то сковала первичный хаос, явился во всей своей подавляющей мощи. Его гнев был холоден, как пустота между галактиками, и безжалостен, как закон тяготения. Он пришёл не за советом и не за знанием, а потребовал. Его голос, гулкий, как раскат грома в горах мира, потряс самые основы Исферий:

– Я требую суда! – прогремел Вальгор, и от его слов задрожали кристаллические шпили. – Суд над предательницей! Иштарриэль, богиня пророчеств, нарушила клятву верности пантеону! Она осквернила себя связью с дролем! Я требую вычеркнуть ее имя в Самолетописях!

Ложь, произнесённая с такой силой и уверенностью, что на мгновение даже кристаллы, хранившие Истину, помертвели. Хранители не ответили. Их молчание было красноречивее любых слов. Они видели Подлинное. Они были самой Истиной, а Истина не признаёт судилищ, построенных на ревности и лжи.

Их молчание было оскорбительнее любого отказа. Оно было свидетельством того, что есть нечто, неподвластное воле Верховного. Нечто, что видело его унижение – отказ Иштарриэль стать его супругой, его вещью, его трофеем. Её «нет» не было дерзким бунтом. Это было нечто худшее – тихое, непоколебимое, как вращение планет, отрицание его всевластия. Каждое такое «нет» прожигало его самолюбие, угрожая самой сути существования дракона-императора, построенного на тотальном подчинении. Она была живым укором, напоминанием, что есть воля, не склонённая перед его мощью.

Он нашёл её. Не в сияющих чертогах, а в захолустной, утопающей в зелени деревушке на самом краю Мальверда, где она носила простое имя Аэлин. И была просто женщиной. Рядом с ней был Элион Мальвердский, король-философ, добровольно променявший трон на тихие беседы под сенью дубов и изучение звёздных узоров. И был кое-кто ещё – малыш, годовалый Адрестель, с глазами цвета тёплой, плодородной земли, в которых уже тогда угадывалась глубина, доставшаяся от матери.

Их любовь была тихим тайным огнём, согревающим их маленький мирок. Их укрывало «Сердце Потухшей Звезды» – древний артефакт, вырезавший для них потаённый уголок из ткани реальности, скрывавший их от всевидящего ока богов. Они жили, затаив дыхание, лелея своё хрупкое, украденное у судьбы счастье, всегда ощущая тень страха. И эта тень сгустилась, когда дрожащий шёпот алчного жреца, соблазнённого обещаниями власти, пробил их хрупкую защиту.

Той ночью пришёл только Вальгор. Не с армией, не с громом. Он пришёл как олицетворённая кара, сгусток абсолютного гнева, пожиравший свет и воздух вокруг. Элион вышел навстречу. Не как король, а как мужчина, защищающий свой дом и свою семью. В руке он сжимал родовой меч – жест немеркнущей отваги и горькой, отчаянной беспомощности. Он был букашкой, бросающей вызов урагану.

Верховный Бог не удостоил его взглядом. Для него смертный был пылью под ногами идущего. Дракон-император лениво протянул руку. Его пальцы, холодные, как космическая пустота, коснулись чела короля. Не было жеста, не было усилия. Лишь акт абсолютной воли, отрицающей само существование другого. И тогда произошло нечто ужасное. Из глаз, рта, ушей, даже из пор кожи Элиона хлынули не лучи, а потоки густого, золотого, невыносимо яркого сияния. Это был не свет жизни – это была сама его жизненная сила, его душа, насильно выжигаемая из тела. Тело не рассыпалось – оно застыло в мгновение ока, превратившись в статую из прозрачного, мёртвого янтаря, пылающую изнутри этим адским золотом. Застрявший крик в горле, застывшая гримаса ужаса на лице, поза защитника – всё было сохранено в этой жуткой посмертной маске. И затем статуя рухнула, обратившись в мелкую, бездыханную груду пепла, в котором ещё тлели остатки света. Смерть одним прикосновением. Величие смертных, обращённое в прах.

Иштарриэль выбежала из дома. И в ней вскипела не просто ярость, а гнев самих звёзд, бесконечная скорбь галактик, потерявших свою путеводную нить. Она не кричала. Её глаза, обычно полные безмолвных звёзд, пылали. Вокруг неё пространство звенело, как натянутая струна, готовая лопнуть, искажаясь от мощи её горя. Богиня метнула в убийцу любимого сгусток чистой энергии – слезу галактики, последний вздох умирающей вселенной.

Но Вальгор был готов. В его длани материализовался Клинок. Не просто оружие – осколок первозданной, до-временной тьмы, Клинок из темного хрусталя. Он был не просто чёрным – он был поглощением света, звука, жизни. Оружие впитало удар, поглотило свет и надежду, не дрогнув. Казалось, оно не отразило энергию, а с наслаждением поглотило её, и на мгновение его чернота стала еще глубже, еще ненасытнее.

И тогда Верховный злостно зашептал. Звук был тише шелеста падающей листвы, но он был страшнее любого раската грома, ибо нёс в себе ледяное дыхание абсолютного зла.

– Ты предпочла дроля мне? – в этом уничижительном слове сконцентрировалось всё его презрение к смертным, к этой «тине», посмевшей прилипнуть к божеству. – Родила отродье? От этой… грязи?

Его взгляд, полный бездонного, вселенского презрения, скользнул к дому, к колыбели, где лежал малыш.

Иштарриэль не стала отвечать. Она бросилась вперёд, не для атаки, а чтобы заслонить собой сына. Последний, отчаянный жест материнской любви.

Клинок вошел. Но не в сердце. Он вошёл в самую суть её божественного бытия, в ту нить, что связывала её с тканью мироздания. Раздался звук – не крик, не стон. Это был предсмертный хрип гаснущей галактики, треск ломающейся реальности. Звёзды в её глазах вспыхнули ослепительным, прощальным светом – и погасли навеки. Её тело не упало. Оно рассыпалось, превратившись в мерцающую, серебристо-чёрную пыль, которую Клинок Тёмного Хрусталя жадно, словно нетопырь, вобрал в себя, поглотив саму память о ней, её силу, её сущность. На мгновение клинок просиял изнутри поглощенными звёздами, став похожим на лоскут ночного неба, а затем вновь стал чернее тьмы, тяжелея от содеянного.

Осталась лишь колыбель. И тишина. И угасающий, потрескивающий артефакт – «Сердце Потухшей Звезды», чей свет теперь агонизировал.

Вальгор зашёл в скромное жилище встал над колыбелью. Он смотрел на ребёнка. В его глазах не было ни ярости, ни скорби, ни торжества. Лишь леденящее душу презрение к этому жалкому комочку из плоти и крови. И холодный, безжалостный, на века вперёд просчитанный расчёт.

Убить полукровку здесь и сейчас? Слишком просто. И слишком рискованно. Смерть младенца-полубога, первого и единственного во всём Эреборне могла породить непредсказуемые последствия, эхо, которое рано или поздно вернётся к Верховному. Но оставить… Оставить живым напоминанием в назидание другим? Взрастить его во лжи, сделать орудием в руках палача, стражем порядка, основанного на величайшем обмане? Сделать его тюремщиком самого себя? Живым, контролируемым орудием, которое будет служить тому, кто убил его родителей. Жестокость этого решения была изощрённой, абсолютной. Совершенная Ложь требовала совершенного инструмента.

Решение созрело.

И пошёл слух. Сначала тихий, как змеиный шепот, потом громче, набатом, отравляя умы, отравляя сам воздух: Элион Мальвердский, осквернённый Тьмой, обезумев от ревности, совершил немыслимое. Он убил богиню Иштарриэль!

Голос Вальгора, громоподобный, полный ложной скорби и праведного гнева, прогремел по всем трем мирам:

– Я, Вальгор, Верховный бог, настиг чудовище! Я отомстил за Невинную! Я стёр подонка в прах! И народ его понесёт кару за грех своего короля-тирана!

Но для того, чтобы ложь стала Истиной, нужно было убить саму Память. Дракон-император вернулся на Исферии. Хранители встретили его не поклоном, молчанием. Немым, непоколебимым отказом. Они видели Подлинное. Они были самой Истиной.

Вальгор не стал спорить. Не стал уговаривать. Спорить с Истиной бессмысленно. Её можно только уничтожить.

Клинок Тёмного Хрусталя взметнулся ещё раз. На этот раз его лезвие, несущее не смерть, а небытие, вонзилось не в плоть, а в светящиеся кристаллы Самолетописей.

Содрогнулись Башни. Вечность застонала от невыносимой боли. Кристаллы, хранившие Истину, почернели, как обугленное дерево. Их живой, внутренний свет померк, сменившись мутной, мёртвой глубиной. Записанная Правда была стёрта, идеограммы искажены, переписаны ядом лжи. Свитки Времени вспыхнули чёрным, беззвучным пламенем и обратились в пепел, горький на вкус и холодный на ощупь. Истина была убита. Убита в самом её сердце.

И тогда дрожащие от ужаса Хранители, оставшиеся в живых после вероломного уничтожения артефактов, сломленные видением вселенского кошмара, под надзором бога-лжеца начертали новую, удобную историю на этих мёртвых, безгласных скрижалях.

Затем гнев Вальгора, уже официальный и «законный», обрушился на Мальверд. Земля вздыбилась, рождая ядовитые пустоши, где даже воздух становился кислотой. Реки обратились в едкие потоки, разъедающие плоть и камень. Безумие витало в воздухе, оседая инеем на душах, и люди начинали гнить заживо, их разум распадался раньше тел. Леса горели чёрным пламенем, оставив после себя ландшафты из обугленных скелетов деревьев. Женщины рождали нежить, а в колодцах стояла густая, тёмная кровь.

И всегда, через жрецов, через нашептывания, в умы страждущих просачивался сладкий, ядовитый голос иллюзорной Мелиоры, чьи чары усугубляли кошмар:

– Ваш король – чудовище! Его кровь – ваше проклятие! Его род должен быть стёрт! Его имя – вечный позор!

Народ, доведённый до края голодом, болью, отчаянием и смертями, отравленный ложью, восстал. Восстал против тени своего бывшего короля, против его памяти. Замок пал, все потомки рода Элиона были убиты. Толпа, что когда-то ликовала, приветствуя своего короля-мудреца, теперь в ярости плевала на его имя и память о нем, круша его статуи и сжигая книги.

И тогда, в сиянии ложного, показного милосердия, явился Вальгор. Он «простил» одураченных. «Благословил» марионетку, посаженную на обугленный трон. И чудесным образом голод отступил, чума пошла на спад. Так началась Эпоха Клинка. Эпоха, зиждущаяся на страхе, скверне и всепроникающей, удушающей Лжи, которую приняли за Истину.

А малыш Адрестель? Вальгор не тронул его. Не из жалости. Из расчёта, холодного и безжалостного, как математическая формула. В жилах мальчика текла кровь матери. Её сила, её дар прозрения могли проявиться. И эту силу можно было обуздать, направить в нужное русло. Сделать его «Видящим Скверну» – не тем, кто видит Истину, а тем, кто видит угрозу установленному порядку, кто может вспомнить Правду. Стражем системы, основанной на лжи об убийстве его собственных родителей. Живым, контролируемым напоминанием о «преступлении» отца. Вальгор дал ему власть, но лишил памяти. Дал ему город, но сделал его тюрьмой. Дал ему зрение, но ослепил для единственной Истины. Инструментом в руках палача. Жестокий расчёт Вальгора в итоге оправдался.

А Клинок Тёмного Хрусталя… исчез. После двойного убийства – Любви и самой Истины – Вальгор потерял его. Орудие, совершившее величайшее зло, не желало служить лжецу. Оно исчезло в небытие, будто стыдясь содеянного, унося с собой часть поглощенной сущности Иштарриэль. Оно стало мифом, вопросом, висящим Дамокловым мечом над миром.

Но в бесконечных, запутанных переплетениях Города Тысячи Путей, в его потаённых закоулках, молодой полубог с глазами цвета тёплой земли, сам не ведая того, уже нащупывал концы оборванных нитей. Он находил горсть холодного пепла, в котором под лупой можно было угадать очертания мёртвых, обугленных идеограмм. Пепел Истины. И где-то рядом, во тьме, в ответ на его присутствие, на зов его крови, тихо дрогнул осколок первозданной Тьмы. Клинок, вобравший часть его матери, откликался на зов её сына. Ключ к тени погибшей богини и к разоблачению Верховного-лжеца, который оставил Видящего Скверну в живых, сам того не ведая, как могильщика своего же царства.