Читать книгу В поисках рая - Илья Баксаляр - Страница 10

Рой Маккейн вошёл в центр управления около десяти вечера. Огромный зал встретил его привычным гулом серверов и полумраком, в котором, словно островки безопасности, светились пятна ламп над дежурными пультами. Главный панорамный экран транслировал жизнь другого мира: в поселении колонистов наступал вечер. Золотистые тени, густые и мягкие, как расплавленный мёд, ползли по холмам, а небо было укрыто облаками, напоминающими разбросанную медицинскую вату.

Прошёл почти год с тех пор, как переселенцы обрели здесь новый дом, и всё это время «Лаборатория №5» не спускала с них глаз.

Маккейн не любил чувствовать себя вуайеристом. Ему, физику до мозга костей, претило подглядывать в чужие души. Он верил в стерильную чистоту причинно-следственных связей, где всё – от вибрации кварка до человеческой судьбы – колеблется по заданной амплитуде: импульс – пик – затухание. А там, за краем познаваемой Вселенной, лежит Великая Пустота, о которой лучше не думать на ночь глядя, иначе реальность начинает плыть перед глазами, как масло на воде.

Рой тряхнул головой, отгоняя философский морок, и всмотрелся в экран.

Закат на далёкой планете догорал багровым пожаром. Люди выходили на веранды – крошечные фигурки, живущие в своём ритме: улыбки, тихие разговоры, дым сигарет, ностальгия по Земле, которую они оставили навсегда.

Инженер привычно коснулся сенсора, приближая картинку. Камера скользнула к окраине, где в густой тени экзотических кустов на траве сидели двое. Маккейн почувствовал укол неловкости, палец замер над кнопкой смены ракурса… но так и не опустился.

Девушка приковала его взгляд. Даже через цифровую бездну миллионов километров её красота била наотмашь. Правильные, аристократичные черты лица, кожа, светящаяся в сумерках, как матовый фарфор, и огромные, бездонные глаза. Она поднялась с травы – на ней был лишь легкий купальник, подчеркивающий точеную фигуру. Рой, чья юность прошла между звёздными каталогами и сухими формулами, вдруг ощутил, как где-то под рёбрами шевельнулось давно забытое, тёплое и тревожное чувство.

Парень, сидевший рядом, неуклюже вскочил следом. Он попытался обнять её, притянуть к себе, но девушка отстранилась – не резко, но с холодной твердостью.

– Не трогай меня, Алекс. Я не игрушка для снятия стресса. – Лаура, я серьёзно! – голос парня звучал растерянно и жалобно. – Мы здесь одни. Я хочу нормальной жизни. Жениться, построить дом, завести детей… – И это всё? – она горько усмехнулась, глядя ему прямо в глаза. – «Есть, спать, размножаться»? Теплая постель и полный живот? Мы теряем здесь человеческий облик, Алекс. Превращаемся в скот на выпасе. Посмотри на себя.

Она подхватила с травы узкое платье, накинула его одним движением и, не оглядываясь, побежала по дорожке прочь.

Рой поймал себя на странной, почти мальчишеской радости от её отказа и тут же одёрнул себя: «Если они несчастливы в раю, значит, мы где-то ошиблись в расчётах?» Он повёл камерой вслед за бегущей фигуркой. Лаура бежала, яростно стирая слёзы. Рой включил звук на полную мощность – динамики донесли лишь тяжелое дыхание и негромкий шум листвы.

…Её слёзы были не из-за Алекса. Они отдавали эхом другой жизни.

Париж. Ей семнадцать. Элитная частная школа, стеллажи старых книг и запах лаванды. Учитель истории, молодой идеалист, включает проектор. На экране не Наполеон и не Людовик, а Африка. Голодные дети с раздутыми животами, глаза, полные мух и безнадежности, засуха, превращающая людей в живых мертвецов.

Лаура – дочь богатых родителей. Её будущее расписано по минутам: Сорбонна, стажировка, семейный бизнес, скучный муж из «своего круга». Вечером она показывает фото отцу, просит помочь. В ответ – равнодушный взгляд поверх газеты: «Это не наше дело, милая. Мир жесток. Всем не поможешь». На следующий день учителя увольняют по звонку отца.

В душе Лауры что-то ломается. Немой протест застывает внутри ледяной коркой. За месяц до выпускных экзаменов она исчезает, прихватив с собой приличную сумму наличных.

Рейс «Air France» приземляется в Бамако. Западная Африка, Республика Мали, нищая страна, погрязшая в гражданской войне. Жара бьёт в лицо, как раскаленная сковородка. Солдаты в потных майках, ржавые автоматы, суровые взгляды. Лаура на все сбережения арендует старый джип, забивает его под завязку лекарствами и рисом. Она едет на север, туда, где на картах вместо городов – красные зоны.

Дальше память милосердно стирает детали, оставляя лишь вспышки. Песок на зубах. Блокпост, которого не должно было быть. Гортанные крики. Чужие, грубые руки, вырывающие её из машины. Удар прикладом… Она редко возвращалась туда мыслями. Та девочка умерла в пустыне. Выжила другая – с холодом внутри.

Теперь эта новая Лаура шла одна по улице инопланетного поселка, утопающего в дурманящем аромате ночных цветов. Закат очерчивал её силуэт золотым контуром, волосы переливались, как у богини, сошедшей на грешную землю, но в глазах стояла такая одинокая тоска, что Рою захотелось разбить монитор.

В её голове крутилась рваная кинопленка: Париж – Бамако – пыль Сахары – сегодняшняя глупая ссора. Вдруг сзади хрустнула ветка. Шаги. Тяжелые, уверенные.

– Девушка, темновато для прогулок, – голос был низким, с хрипотцой.

Лаура обернулась. Незнакомец был огромен, широк в плечах. В сгущающихся сумерках его круглое лицо показалось ей добродушным, и ледяной ком в животе чуть подтаял.

– Вы меня напугали, – она вежливо улыбнулась, сохраняя дистанцию. – Я живу недалеко. – Провожу. Места здесь… глухие.

Он сделал полшага вперед, выходя из тени на полосу лунного света. Улыбка сползла с его лица медленно, как маска, обнажая что-то древнее и звериное. В глазах вспыхнул похотливый, мутный огонь.

– Постой, красавица. Куда спешишь? Познакомимся. Ночь здесь длинная, скучная… – Нет. Меня ждут, – голос Лауры стал стальным. – Тебе не мальчик нужен, тебе нужен настоящий мужчина, – его голос загустел, стал вязким и хищным.

Рука, тяжелая как кувалда, легла на её тонкое запястье. Лаура среагировала мгновенно – выдернула руку, отскочила назад с грацией дикой кошки.

– Не надо. Идите своей дорогой. – Не ломайся, крошка, – он облизнул пересохшие губы, дыхание стало тяжелым, с присвистом. – Здесь нет полиции. Здесь я – закон. Я подарю тебе такой фейерверк, что забудешь своё имя.

Лаура сделала шаг в сторону – он мягко, но быстро перегородил путь. Воздух между ними сгустился до предела. Где-то вдалеке тявкнула собака и тут же замолчала, словно почувствовав беду.

…В это же время на веранде соседнего дома сидели Аннет и Эндрю. Как всегда, плечом к плечу, пальцы переплетены – единое целое. Тихий вечер накрывал мир багрово-золотым куполом.

– Слышишь? – Аннет вдруг напряглась, приподняв голову. – Птицы, – лениво отмахнулся муж, наслаждаясь покоем. – Нет. Голоса. Тревожные. Женский голос.

Эндрю попытался обнять её, увлечь в дом, где ждал ромашковый чай и безопасность. Но звуки становились громче, резче, прорезая тишину, как нож масло.

– Эндрю, пожалуйста. Сходи посмотри. У меня сердце не на месте. – Хорошо, хорошо. Я быстро. Наверняка очередная бытовая ссора, – он неохотно встал.

Аннет, побледнев, не смогла усидеть и пошла следом, прижимая ладонь к животу.

…Рой Маккейн вцепился пальцами в края пульта. Его сердце колотилось о рёбра бешеной птицей – сейчас в кресле сидел не главный координатор проекта, а тот самый мальчишка из Гарлема, который знал страх насилия. На экране разворачивалась трагедия. Лаура и мужчина, чья улыбка окончательно превратилась в звериный оскал.

– Только не это… Господи, только не это! – прошептал Рой.

Его пальцы, дрожа, забегали по клавишам: максимальное усиление, активация всех микрофонов сектора, вывод данных с биодатчиков, поиск ближайшего патрульного дрона. Но он знал – сигнал идёт с задержкой, понимал, что видит прошлое.

Лаура ещё пыталась говорить спокойно, но её голос срывался на визг: – Отпустите меня! Немедленно! – Поздно, – прошипел незнакомец. Рывок – и он потянул её к себе, сминая сопротивление.

На краю экрана мелькнула тень. Эндрю свернул за живую изгородь, ускоряя шаг. Аннет бежала за ним, задыхаясь. Ветер налетел порывом, сморщил траву на лужайке и принёс густой, земляной запах надвигающейся бури.

Закат погас. Мир на мгновение замер в неустойчивом равновесии между светом и тьмой, добром и злом. И именно в эту тончайшую, невидимую щель между «до» и «после» упал первый, пронзительный женский крик.