Читать книгу В поисках рая - Илья Баксаляр - Страница 8

После изматывающего дежурства в центре управления Рой Маккейн вернулся в свой домик на берегу озера. Коттедж стоял в стороне от остальных строений – так далеко, что ночью казался отдельной точкой на карте мира, вырезанной специально под характер хозяина.

Рой сам выбрал это место. Одиночество было не прихотью и не позой, а способом выживания. Коллеги, совещания, бесконечные обсуждения рисков и сроков выжигали его до сухого остатка. Ему требовалась тишина не как отдых – как кислород.

Инженер вошёл, запер дверь на замок и почти беззвучно поднялся на чердак. Там, в самой дальней комнате, стояло любимое кресло и лежал тёплый плед. Рой упал в него так, словно тело наконец получило право перестать держаться. За окном густело тёмное озеро, а на поверхности дрожали серебристые отражения звёзд.

Он долго смотрел в воду, потом поднял взгляд к небу. Усталость уходила медленно, будто из мышц вытекала тяжёлая вязкая жидкость. И где-то в глубине – в тех самых складках души, о которых не пишут в отчётах и не говорят на брифингах, – оживал тонкий источник силы. Тихий, осторожный, но упорный. Он возвращал Рою самого себя.

В этот вечер луны не было. Озеро стало единым пластом тягучей черноты, зато небо распахнулось во всю ширь. Почти у горизонта устало застыла Большая Медведица, будто древний путник, идущий своей дорогой. Чуть дальше серебрилась Кассиопея. Ближе к центру ночи раскинул крылья Пегас – и в этом безмолвном полёте было что-то невыносимо прекрасное и жестокое одновременно.

Маккейн привычным движением отключил телефон. Подчинённые знали правило: к дому шефа не подходить, не звонить, не вмешиваться в его ночную тишину. Это была не слабость – это был протокол безопасности рассудка.

Он укрылся пледом плотнее, тепло расползлось по телу. Глаза затуманились, веки тяжелели. Мысли поплыли туда, где расстояния измеряются не километрами, а бесконечностью. Уставший мозг требовал сна – и Рой подчинился.

Внезапно среди ночи раздался одинокий крик филина. Потом – тяжёлые хлопки крыльев, почти у самого окна. Рой резко проснулся. На стекле дрогнула тень, что-то крупное и мрачное пронеслось рядом с домом. Вроде бы пустяк – природа, птица, ночная жизнь, но внутри у него что-то сжалось холодной железной рукой.

Он натянул плед выше, попытался провалиться обратно в сон. Не вышло. Серые мысли поднялись из глубины памяти – и вынесли на поверхность самый страшный эпизод, который нельзя забыть, даже если прожить после него целую жизнь.

Гарлем. Поздний вечер.

Тогда он был мальчишкой, мать задержалась на работе, и он пошёл её искать. Улицы казались безлюдными, а тьма – слишком живой. В узком переулке почти не было света. И вдруг маленький Рой почувствовал чужое присутствие – дыхание за спиной, шаги, невидимый прессинг.

Потом руки. Резкое движение. Грубая сила, запах чужого тела, глухое ощущение, что мир сужается до одного крика, который некому услышать.

Он сопротивлялся, кусался, пытался вырваться. В какой-то момент рядом прозвучали голоса молодых людей – смех, разговор, обычная жизнь. Это дало ему искру надежды. Он выкрикнул: «Помогите!» – и тут же шершавая ладонь со всей силы сжала ему рот.

Голоса прошли мимо. Наступила тишина такой плотности, что она казалась приговором. Мальчик почти перестал бороться, когда в голове вспыхнул образ отца – не как воспоминание, а как приказ изнутри: «Не сдавайся. Борись. Не за себя – за мать. Держись до последнего».

И это странным образом вернуло ему тело. В один рывок он вывернулся из рук нападавшего и со всей силы ударил ногой туда, где больнее всего. Насильник взвыл от боли, Рой вырвался и побежал, не чувствуя ног, не понимая направления – только вперёд, подальше от той тьмы.

Потом память обрывалась. Под утро его нашли едва живого у одного из серых зданий рядом с домом. Скорая. Больница. Заплаканная мать. Врач с суровым лицом. Мальчик выжил, но вернулся домой другим.

После выписки синяки и ушибы быстро сошли. Серьёзных травм на теле не было, однако внутри всё изменилось.

Рой перестал общаться. Появилось сильное заикание. Прежде живой и открытый ребенок уходил в себя так глубоко, что казалось – он исчезает на глазах.

Когда мать была дома, он почти не вылезал из кровати, прятался под одеялом, не ходил в школу, притворялся больным и отказывался выходить на улицу. А когда женщина отправлялась на работу, начинался настоящий ад.

Дверь захлопывалась, и в нём поднимался животный ужас. Он кидался под стол, вжимался в угол, сидел, затаив дыхание, слушая каждый звук в подъезде. Шаги, шорох, скрип – всё превращалось в угрозу. Ему казалось, что тот маньяк вернулся и ждёт за входной дверью.

Иногда страх был настолько сильным, что мальчик терял сознание. Мать находила его под столом в обмороке. Врачи советовали клинику, но денег не было, страховки просрочены, а работа матери держала их жизнь на тонкой нитке.

Однажды, почти в отчаянии, она дала ему старую красочную книгу по астрономии. Рой сначала оттолкнул её, словно том мог быть опасным, но мать не настаивала, оставила альбом на полу и ушла.

Днём, когда дома никого не было, тонкий луч солнца проник под стол. Яркий зайчик лёг прямо на обложку – на изображение Великого взрыва. Рой долго смотрел. И неожиданно протянул руку. Сначала – к картинке. Потом – к страницам. И вдруг буквы начали собираться в смысл, а смысл – в спасение.

История Вселенной увлекла его так, словно кто-то открыл дверь в мир, где не было того переулка, того запаха, той беспомощности. Мальчишка погружался в холодное величие космоса, в тёмную точку до рождения мира, в первый всплеск света и энергии и узнавал в этом собственную попытку снова стать живым.

Когда мать вернулась, Рой спал на полу, обняв книгу. На лице была едва заметная, почти невозможная улыбка. Наутро он снова читал и Элен впервые за долгие месяцы увидела, как её сын улыбается – ещё робко, словно проверяя, можно ли этому миру доверять.

Вскоре пришло письмо из Пенсильвании. Его адресовали Элен. Нашлась бабушка Луиза – та самая, о которой в их жизни почти не было места для разговоров. У неё имелся большой дом в маленьком городке Блумберг, поля и луга, фермы, сотни коров и своя маслобойня.

История Луизы была тяжёлой, как старая семейная рана. Когда-то она с мужем начала с небольшого участка земли. Работали от рассвета до заката, расширяли хозяйство, покупали новые акры. У них родилась дочь – Виктория, названная в честь победы над трудностями. Именно к этой Виктории однажды пришла беда в лице Джонатана – мужчины с обычной внешностью и странным, цепляющим взглядом.

Через месяц Виктория исчезла. Уехала с ним на север, прихватив все семейные сбережения и драгоценности. Отец не пережил этого предательства и вскоре умер. Луиза дала зарок больше никогда не общаться с дочерью.

Прошли годы. Одиночество и старость сделали своё. Боль притупилась. Луиза начала искать Викторию – и узнала страшное: Джонатан бросил её в Чикаго беременной и обобранной. Дочь не вернулась домой. Построила новую жизнь, вышла замуж, родила девочку – Элен.

Но Джонатан снова появился. Открыл правду мужу Виктории, разбудил ревность и разрушил дом. Эта история закончилась трагедией: погибла Виктория, а следом и её муж. Элен в семнадцать лет осталась одна – и вскоре вынуждена была бежать, когда биологический отец предъявил права на «родство».

Судьба привела её в Филадельфию. Там она встретила Кена Маккейна, вышла за него замуж, родила Роя. Потом семья переехала в Нью-Йорк, но злой рок словно в отместку за грехи прошлого вновь нанес удар. В этот момент Маккейны исчезли из поля зрения Луизы – растворились в огромном мегаполисе.

И всё же случайные слухи донесли: внучка с правнуком в беде. Луиза написала письмо. Она ждала их, не спала третью ночь. И когда в холле прозвенел колокольчик, старое сердце едва не выскочило из груди.

На пороге стояла молодая женщина с мальчиком. Луиза увидела в ней Викторию – ту же стать, те же светлые волосы, тот же отблеск семейной красоты. Она вскрикнула и бросилась к внучке. Элен сначала смутилась, но тепла этой встречи не выдержала – расплакалась, как человек, который слишком долго держался на одной воле.

Рою отвели уютную комнату на втором этаже. Первые дни он ещё жил настороженно, словно мир мог снова ударить из-за угла, но окна выходили на поля, и этот вид действовал на него как лекарство. Пшеница колосилась золотом, тянулась к зелёным холмам. Мальчику казалось, что он плывёт по морю к неизвестной стране, где не нужно каждый день прятаться под стол.

Шаг за шагом он осваивал дом, двор, поля. С каждым днём страх отпускал. А любовь к звёздам оставалась.

Однажды, забредя к гряде лесистых холмов, Рой увидел на вершине странную башню с серебристым куполом. Вечером створки раздвинулись, и из него появилась труба телескопа, направленная в небо.

За ужином он рассказал об этом бабушке. – Ты был на земле мистера Райта Олбани, – улыбнулась Луиза. – Он чудак, но человек хороший. Знаменитый учёный, преподаёт астрономию и физику.

На следующий вечер Рой снова пришёл к обсерватории и, набравшись смелости, проник внутрь. Так он встретил первого наставника – человека, который тихо, без пафоса и приказов, начал собирать его будущую жизнь по кусочкам.

С тех пор минуло шестнадцать лет. Но прошлое всё ещё приходило к нему ночами – иногда одним криком птицы, иногда тенью на стекле.

Рой проснулся в десятом часу утра от яркого солнца и глухого стука в дверь. Он не помнил, как оказался в постели. Ночь снова выжала его до предела. Рой сердито пробурчал: – Кого ещё черти принесли? Я всем запретил меня беспокоить.

Стук не прекращался. Он накинул халат и, босиком спустившись по лестнице, подошёл к двери, готовый устроить разнос. Открыл – и замер. На пороге стоял Элвис Джонсон.

Хмурый мир сдуло одним вдохом. Рой улыбнулся широко, по-мальчишески, как человек, который редко позволяет себе радость, но сейчас не может её скрыть. – Элвис?.. Друг мой!

Они крепко пожали руки, обнялись. – Наконец-то ты приехал. Сколько мы не виделись? – Год, – улыбнулся Джонсон. – И ты, как всегда, прячешься от всего человечества. – Это привычка к выживанию, – тихо признался Рой, но глаза у него были тёплые.

Маккейн быстро отдал команду домашнему роботу – машине, удивительно похожей на живого человека. Через несколько минут на столе появились кофе и любимые сэндвичи Элвиса. И только после первых глотков Джонсон перешёл к главному.

– Скажи, Рой… как тебе удалось отправить людей и машины на далёкую планету, которую не видит ни один земной телескоп?

Маккейн немного помолчал. – А почему ты уверен, что её должны видеть земляне? – Потому что наука ушла далеко вперёд, – осторожно сказал Элвис. – Мы ведь серьёзно продвинулись в наблюдениях. – Космос стал ближе людям… но не настолько, как им кажется.

Рой задумчиво провёл пальцами по краю чашки.

– В детстве астрономия спасла мне жизнь. Я слишком хорошо помню тот момент, когда мир был тьмой, а потом вдруг появилось окно света, и понял одну вещь: мы смотрим на Вселенную так, как умеем, но не так, как она устроена.

Он взял со стола салфетку и разложил на ладони. – Представь, что это наша видимая галактика. Потом свернул салфетку в многослойную трубку. – А так пространство может быть скручено. Не бесконечная сфера – а структура, где дальние точки иногда оказываются ближе, чем мы думаем.

Элвис нахмурился: – Но приборы показывают бесконечность. – Приборы видят отражения и эффекты кривизны. Мы наблюдаем лишь малую часть реальности.

Рой говорил спокойно, но в голосе звучала та особая уверенность, которая появляется только у людей, заплативших за знание слишком дорого.

– Мы воспринимаем пять процентов. Остальное – тёмная материя и тёмная энергия. И если эти силы способны искривлять время и пространство, то логично, что возможны короткие проходы – редкие, опасные, но реальные.

Маккейн взял зубочистку и аккуратно проколол оба конца свернутой салфетки. – Вот так. Самый короткий путь между двумя точками, которые на плоской карте кажутся недостижимыми.

Элвис смотрел, не перебивая.

– Мы нашли такой тоннель, – тихо сказал Рой. – И научились проходить его так, чтобы не распасться на атомы.

Он поднял глаза на друга – и на секунду в этом взгляде мелькнул мальчик из Гарлема, который однажды выжил, потому что внутри него заговорил голос жизни.

– Всё остальное, Элвис, – вопрос времени и выдержки.

Пауза повисла между ними как натянутая струна. А за окном, над тёмным озером, новый день медленно примерял на себя вечность.