Читать книгу В поисках рая - Илья Баксаляр - Страница 3

На атлантическом побережье Америки начиналось утро.

За панорамными окнами пентхауса ещё держался вязкий сумрак, а тишина в квартире стояла такая непривычная, что казалось, будто гигантский мегаполис внизу набрал в лёгкие воздуха перед тем, как выдохнуть миллионами голосов и клаксонов. На востоке, там, где небо встречалось с океаном, вспыхивала заря – розово-золотые нити осторожно вплетались в серую ткань предрассветных облаков, проступая между частоколом крыш. Нью-Йорк – негласная столица мира, Молох из стали и стекла – спал чутким сном бетонного монстра, копя силы перед днём, в котором не останется места для покоя.

Лишь на восемьдесят шестом этаже одного из самых высоких зданий Манхэттена – башни «432 Парк-авеню» – горел свет. Два одиноких прямоугольника в чёрном, устремленном в небо силуэте, словно маяк для тех, кто не спит.

В просторной, минималистично обставленной столовой Элвис Джонсон завтракал в одиночестве. Он сидел за длинным столом из редкого черного дерева, и его фигура казалась маленькой на фоне огромного окна во всю стену. Он сделал глоток горячего кофе – горького, без сахара, как, всегда любил, – и перевел взгляд на город.

Первые лучи солнца коснулись шпилей небоскрёбов, и те вспыхнули, будто по команде невидимого офицера на каменном плацу зажглись тысячи факелов. Стекло, бетон, металл – всё заиграло, ожило, обещая ясный, триумфальный день. Элвис по привычке потянулся к сэндвичу с ветчиной… и его рука замерла на полпути.

За стеклом мир переменился мгновенно, словно кто-то щелкнул переключателем. Солнце трусливо спряталось за набежавшую тучу, Манхэттен накрыла бледно-серая, траурная шаль. Резкий порыв ветра ударил в стекло, и дождь, начавшийся внезапно, нарисовал на идеальной поверхности окна тысячи бисерных слез, которые тут же сорвались вниз тонкими, дрожащими струйками.

Пейзаж, только что бывший четким и геометрически выверенным, стал мягким, акварельно-размытым. Музыка наступающего утра сменила тональность с мажорной на тревожно-минорную.

– Как быстро всё чередуется… – тихо произнес Элвис, опуская руку. Сэндвич остался лежать на тарелке. – Ещё пять минут назад – триумф света. Теперь – дождь, туман и серость. И на сердце – такой же немой холод.

Но дело было, конечно, не в погоде. Она была лишь зеркалом.

В свои тридцать лет Элвис Джонсон был самым молодым мультимиллиардером планеты. Его личное состояние перевалило за немыслимые девятьсот пятьдесят миллиардов. Деньги давно перестали быть средством, они превратились в абстракцию, в цифры на серверах, лишенные веса и запаха. Он мог купить всё – острова, правительства, даже время (лучшая медицина продлевала жизнь). Но Джонсон гнался за другим – за смыслом, который нельзя было купить на аукционе.

Он жертвовал сотни миллионов на благотворительность, строил школы в Африке и больницы в Азии, но с горечью понимал: это лишь пластырь на гангрену. Благотворительность чаще усыпляет совесть богатых, чем реально меняет судьбы бедных. Ему хотелось сделать ход конем, перевернуть шахматную доску, повернуть оптику мира, помешанного на прибыли, обратно к человеку.

– Я строю кремниевый мозг, – пробормотал молодой миллиардер своему едва заметному отражению в темном стекле, – учу машины думать, заменять нас в шахтах и на заводах… А человека – как высшую ценность, как искру – мы по-прежнему не умеем беречь. Мы выбрасываем людей на свалку истории, как устаревшие модели айфонов.

Память щелкнула, словно старый кинопроектор, и перед глазами побежали кадры другой жизни. Не той, что здесь, среди пентхаусов и личных джетов.

Затерянный в западных краях Америки штат Айдахо. Дикие, суровые просторы, зажатые между горных хребтов. Снежные шапки вершин, из-под которых вырываются ледяные, кристальные ручьи, чтобы, пробиваясь через корни вековых сосен, влиться в мощную, своенравную реку Снейк. Край, где когда-то жили гордые индейцы не-персе, помнящие землю без границ. Начало XIX века – группа отчаянных переселенцев во главе с Эндрю Генри, основавшая маленький форпост Льюистон, выросший со временем в уютный, но значимый городок.

Дом на окраине. Простой, деревянный, пахнущий смолой и уютом. Из окна его детской спальни были видны белые гребни скал, похожие на зубы дракона. Он вспомнил вечерние прогулки с отцом по бескрайнему лугу, за которым начиналась таинственная стена хвойного леса. Отец держал его за руку – его ладонь была шершавой и теплой.

Отец. Мейсон Джонсон. Доброе, открытое лицо, мягкая улыбка, прячущаяся в усах, и лучики морщин, разбегающиеся от прищуренных глаз, когда он смотрел на солнце или смеялся. Отец был целым миром.

Матери Элвис не помнил. Её образ был пустотой, вырезанной из семейного альбома. Она оставила его на третий день после родов в роддоме Льюистона. Старожилы говорили – была красива, даже добра… но слаба. Когда Мейсон, сияющий от счастья, с букетом полевых цветов пришел забирать жену и первенца, его встретила пожилая медсестра. В её взгляде смешались усталость, профессиональная жесткость и жалость, от которой становилось тошно.

– Что с Ирен? – Мейсон побледнел, букет выпал из рук. – Где она?! Осложнения? – С ней всё в порядке, мистер Джонсон, – голос медсестры был тихим, но в нём звенело осуждение. – Физически. Она ушла. Рано утром, через служебный вход. Вещей не взяла. Оставила отказную на ребёнка. – Этого не может быть… Это ошибка… – За сорок лет работы я видела разное, – вздохнула женщина, поправляя очки. – Мужчины сбегают часто – трусость у них в крови, увы, не редкость. Я презираю таких. Но чтобы мать… при живом, любящем муже… – её лицо перекосило от брезгливого отвращения, словно она говорила о грязном белье. – Такое я вижу впервые. – Нет! – закричал Мейсон. – Она умерла! Вы врете! Ирен умерла при родах, спасая его! Скажите правду! Дайте мне с ней проститься!

Мужчина был готов разодрать себя, разрушить этот мир, лишь бы страшная правда стала ложью. Смерть была бы понятнее, благороднее предательства. Вместо холодного тела жены ему протянули теплый, пищащий комочек, завернутый в казенное байковое одеяло.

– Ваш сын. Теперь вы – отец. И мать.

Мейсон смотрел в черные глазки-пуговки младенца, и его сознание упиралось, как перепуганный конь перед стеной огня. «Этого не может быть. Моя Ирен…». Но малыш заплакал – пронзительно, требовательно, беззащитно – и что-то внутри Мейсона с хрустом треснуло, сломалось и тут же, в ту же секунду, срослось заново, но уже иначе. Он осторожно, как хрустальную вазу, взял ребенка на руки и ушел, перешагнув через рассыпанные цветы.

…Пустой дом встретил их тишиной. Мейсон не умел готовить, не знал, как включить стиральную машину, какие смеси покупать, как пеленать. Он не понимал, как жить без Ирен, вокруг которой вращалась его вселенная. Отец был беспомощен, как и этот кричащий сверток.

Убитый горем мужчина уложил сына на свою большую кровать, сел рядом на пол и закрыл лицо руками. Казалось, он мгновенно постарел на много лет. Ему чудился шелест её платья в коридоре, фантомный запах её духов «Шанель», легкие шаги на кухне. Мужчина вскакивал, бежал на звук – и встречал лишь пустую, равнодушную темноту.

– Почему?.. – шептал Мейсон в пустоту. – Я же всё для тебя… Цветы, подарки, любовь… Чего тебе не хватало?

Отчаяние накрыло его черной волной. Он прошел в кабинет, открыл нижний ящик стола. Достал пистолет. Тяжелый, холодный металл привычно лег в ладонь. Дуло смотрело в висок. Палец нашел курок. Одно движение – и боль уйдет. Тишина. Покой.

В соседней комнате заплакал ребенок. Живо, надсадно, требуя еды и тепла. Этот звук разрезал тишину, как нож масло. Рука Мейсона дрогнула. Пистолет глухо упал на ковер, не выстрелив.

– Что же я делаю… Господи, что я делаю…

Он сорвался с места, вбежал в спальню, схватил сына и прижал к груди, укачивая, шепча бессвязные слова. Снаружи, за тонкими стенами дома, хлестала метель, выла вьюга, а внутри, в его разбитом сердце, разгорался крошечный, упрямый огонек. Огонек ответственности и он не погас.

Элвис очнулся от набежавших воспоминаний, словно вынырнул из ледяной воды, залпом допил остывший, невкусный кофе, так и не притронувшись к сэндвичу, и со стуком поставил чашку на блюдце.

Ночь прошла рваной лентой – серые, липкие видения выталкивали его на поверхность сна, оставляя привкус тревоги. С тех пор как он запустил этот проект – дерзкий, безумный, идущий поперек горла всей мировой финансовой элите, – чувство перемены, стоящей на пороге, не покидало его ни на минуту.

За стеклом туман сгущался, превращая Нью-Йорк в призрачный город, а потом, наоборот, истончался, открывая мокрые крыши, словно кто-то сдвигал крышку гигантского черного ящика. Элвис подошел к рабочему столу, на котором стояла изящная черная колонка – единственный гаджет в этой комнате.

– Элизабет, покажи, как обстоят дела на Объекте.

Так он называл далёкую планету – эксперимент, ставший делом его жизни, оплаченный им до последнего цента, до последнего болта на обшивке модуля.

– Одну минуту, мистер Джонсон, – отозвался бархатный, идеально вежливый женский голос ИИ.

Тонкий, почти невидимый экран на стене вспыхнул, разрывая серость нью-йоркского утра буйством красок. Зелень тропиков, яркие пятна экзотических цветов, воздух, который даже через экран казался густым и пряным. На фоне этой дикой красоты возникло лицо Лукаса Санчеса – безупречное, гладкое, непроницаемое.

– Добрый день, мистер Джонсон. – Ола, сеньор Санчес. Как наши друзья пережили первый день в селении? Как прошла адаптация? – В целом – неплохо, – уголок губ Санчеса дрогнул в едва заметной усмешке. – Шок, конечно, когда они узнали, что продукты в супермаркете бесплатны… сработал инстинкт. Они смели всё с полок. Абсолютно всё. Набрали столько, что половину придется выбросить – продукты просто сгниют у них в домах. – Не страшно, – спокойно, без тени осуждения сказал Элвис. – Это рефлекс бедности. Завезите ещё. Забейте склады под завязку. Люди должны поверить – не умом, а нутром, что голод здесь отменен. Навсегда. – Понял. Будет сделано. – И объясните людям главное: теперь их работа – это они сами. Учиться, писать стихи, творить, любить, ругаться, мириться. Жениться, рожать детей. Жить. Вопросы выживания, хлеба насущного – больше не их забота. – Я донесу это до них, сеньор.

Элвис уже потянулся к сенсору, чтобы отключить связь, но задержал руку.

– И ещё, Лукас. Активируйте протокол глобального видеонаблюдения. Я хочу знать о жизни наших колонистов всё. Каждый конфликт, каждую улыбку, каждую слезу. – Система «Аргус» уже активна, сеньор. С той секунды, как они прошли через ворота. Каналы закрытые, шифрование квантовое, сигнал идет через вашу сеть спутников «Орион». Задержка сигнала – ровно сутки, как и рассчитывали. – Отлично. Спасибо, сеньор Санчес. Конец связи.

Экран погас, вернув стене её первозданную белизну.

– Благодарю, Элизабет, – бросил Элвис в воздух. – Всегда к вашим услугам, мистер Джонсон. – Передавай весь видеопоток в «Лабораторию номер пять». Свяжись с Роем Маккейном в Центре управления. Необходимо организует круглосуточное дежурство. Мне нужна детальная аналитическая сводка каждое утро, ровно в десять ноль-ноль. – Принято, сэр. – И… направляй сырые данные профессору Марояме. Пусть его суперкомпьютер ищет паттерны, анализирует социальную динамику, эмоциональный фон. Мне нужна сухая математическая оценка жизнеспособности этой утопии. – Уже сделано, – голос ИИ сменил тональность с деловой на мягкую, почти домашнюю. – Мистер Марояма приступил к работе вчера утром. Его ежедневные доклады запланированы на 11:00. Я уже расчистила ваш календарь на это время.

На колонке мягко запульсировали оранжевые огоньки, и Элизабет добавила с неожиданной, почти человеческой заботой:

– Кстати, мистер Джонсон… Вы опять забыли съесть сэндвич. Показатели глюкозы падают. Так нельзя. Режим питания критически важен для работы мозга. Вам нужно жить долго, сэр. Чтобы увидеть плоды того, что вы посадили.

Огоньки погасли.

– Доброго дня, мистер Джонсон.

Тишина снова заполнила пентхаус, плотная и вязкая. Элвис усмехнулся – не сэндвичу и не заботе машины. Его мысли были далеко. Где-то там, за миллионы световых лет, по ту сторону ледяной черноты космоса, сворачивался в спираль новый мир. Мир, задуманный им как дерзкий эксперимент, как вызов Богу и Маммоне. И этот мир уже начинал жить собственной жизнью – человеческой, пульсирующей, непредсказуемой. И, возможно, опасной.