Читать книгу В объятиях лжи - - Страница 3

Элис

Спустя пару дней мы сидели с Габи в баре. Бар «Пимс» был нашим убежищем уже пятый год. Здесь пахло старой древесиной, пропитанной десятилетиями табачного дыма и пролитых алкоголем, пивом и чужими секретами. В углу, в клубах сизого дыма, дымила сигаретой какая-то одинокая фигура, чье лицо тонуло в полумраке. За стойкой бармен, Джерри, с видом много повидавшего философа полировал до блеска хрустальный бокал, и его лысая голова отсвечивала под светом одинокой лампы, висящей над бутылками. Это было то самое место, где можно было раствориться в полумраке, в гуле чужих голосов и меланхоличных аккордах старого блюза, и позволить себе быть несчастной, злой или просто уставшей.

Габи – единственная моя подруга, мой якорь и противовес во всем. Она латиноамериканка, и в ее жилах, кажется, течет сама жизнь. Ее волосы – не просто темные, а густая, почти сине-черная грива, которую она сегодня собрала в небрежный пучок, откуда выбивались упрямые, вьющиеся пряди, смягчавшие резкость ее скул. А ее глаза… Это были не просто карие глаза. Это были два огромных, теплых ореха, испещренных золотистыми искорками, которые могли за секунду превратиться из сочувствующих в яростно-горящие, а потом снова в насмешливо-добрые. Когда она говорила, ее руки постоянно находились в движении, рисуя в воздухе прихотливые узоры, а с ее серебряных сережек-колец плясали блики под тусклым светом барных ламп.

– Итак, официальное заявление: я – бесполезное образование в экосистеме большого бизнеса, – провозгласила я, с силой ставя на липкую, испещренную кругами от стаканов деревянную стойку бара свой стакан. Лёд зазвенел жалобно, ударившись о стенки. – Мой отдел продаж будет гордо нести своё знамя к новым горизонтам, а я… я останусь писать списки покупок. В них, по крайней мере, есть начало, середина и логичный конец.

Габи фыркнула, отодвигая от себя свой «Космополитен» так, что бокал с розоватым коктейлем качнулся.

– Дорогая, ты не бесполезное образование. Ты… стратегический запас творческого потенциала, – сказала она, прищурившись, отчего золотые искры в ее глазах смешались с зеленоватыми отсветами от неоновой вывески. – А тот отдел – сборище роботов в галстуках. Ты слишком многослойная для их бинарного мира. Уволиться с этой душной работы – не поражение. Это акт самосохранения.

– Самосохранение? – я скептически хмыкнула, вертя в пальцах соломинку. – Звучит куда лучше, чем «бегство с поля боя из-за панической атаки перед квартальным отчётом». Мой банковский счёт, правда, не оценил разницы.

Я заказала ещё одну текилу, поймав кивок Джерри. Сегодняшний день того заслуживал. Утром пришёл очередной отказ от издательства – вежливый, шаблонный, как все предыдущие, распечатанный на безупречно белой бумаге. «Ваш роман обладает несомненными литературными достоинствами, но, к сожалению, не вписывается в нашу текущую издательскую стратегию». Я перечитала это письмо раз десять, вглядываясь в каждый заезженный оборот, пытаясь найти между строк, в этих сухих канцелярских фразах, хоть каплю искренности. Не нашла. Только безразличие издательской машины, перемалывающей чьи-то надежды в пыль.

– Они просто боятся, что твой гений затмит их убогие романчики про вампиров и миллиардеров, – Габи отхлебнула свой коктейль, оставив на стекле след от помады. – Ты пишешь о настоящем. О трещинах в душах обычных людей. Это пугает.

– Пугает? Меня бы устроило, если бы это хоть немного интересовало, – вздохнула я, чувствуя, как тяжесть на плечах становится ощутимее. – Иногда мне кажется, что я пишу в вакуум. Что все эти годы я просто разговаривала сама с собой, а мои рукописи – это всего лишь очень длинные дневниковые записи сумасшедшей.

Я посмотрела на своё отражение в потрескавшемся зеркале за стойкой, в обрамлении пожелтевших этикеток от виски. Двадцать три года. Вроде бы всё впереди. Но в глазах, помимо привычного сарказма, поселилась усталость, серая и безрадостная, как ноябрьское небо. Год назад умер папа. Месяц назад я уволилась с надёжной, но высасывающей душу работы. А моя единственная мечта – стать писателем – упёрлась в глухую стену издательского непонимания.

– Знаешь, о чём я думаю? – сказала я тише, почти шепотом, чтобы голос не дрогнул. – О том, что папа… он бы никогда не усомнился. Он бы просто сказал: «Элис, ты сможешь. Надо только поднажать». И всё. И он бы верил в это так искренне, что я, пожалуй, и сама бы поверила.

Габи положила свою тёплую, смуглую ладонь поверх моей холодной. Ее пальцы с коротко подстриженными ногтями сжали мои с такой силой, что казалось, она может передать мне часть своей неиссякаемой энергии.

– А я в тебя верю. И мой токсичный позитив сильнее, чем твой чёрный сарказм. Запомни это.

Мы вышли из бара, когда городские огни уже зажглись по-настоящему, окрасив асфальт в маслянисто-желтые и оранжевые оттенки. Ночной воздух был прохладным и свежим, он обжигал легкие после спертой атмосферы «Пимса». Габи обняла меня за плечи, и от ее легкой куртки пахло духами с ароматом ванили и табака.

– Всё наладится. Увидишь. Просто вселенная проверяет тебя на прочность.

– Надеюсь, чек уже почти закончен, – проворчала я в ответ, прижимаясь к ее плечу, но на душе, и правда, стало чуточку светлее.

Вернувшись в пустой, безмолвный дом, я прошла мимо своего рабочего стола, заваленного стопками книг и черновиками. Ноутбук молчал, его черный экран был похож на закрытую дверь. Рукопись недописанного романа ждала, и верхний лист казался мне укоризненно-белым. А на краю стола, в луне света от уличного фонаря, лежал тот самый старый, потертый на углах кожаный блокнот отца с его непонятными записями и схемами. Я провела по шершавой обложке пальцами, ощущая подушечками мельчайшие трещинки. В его молчании, в самой его осязаемой реальности была какая-то странная, обнадёживающая сила. Может, Габи права? Может, и правда всё наладится?

Но пока единственной моей уверенностью была та, что завтра утром голова будет раскалываться от текилы. И это, как ни странно, было единственным понятным и управляемым планом на ближайшее будущее.